Голоса прорезались сквозь удушливую пелену. Тяжесть собственного тела и боль, с которой оно боролось, разом хлынули в воспаленное сознание – я ощутила липкость пота на лбу, заложенный нос и горло, что не промолвило бы и слова даже после чайника чая. Но отвратительное состояние поразило не так, как окружающая обстановка.

К коже ласкался хлопок просторного ложа. Солнечные лучи из-под гардин тянулись к розовым стенам и камину из белого камня, блестели на золоченых петлях ширмы и отсвечивали от большого медного таза с водой.

Это… точно не чердак.

Каждый звук саднил горло, будто ножом для масла. Я прокашлялась, после чего отпила воды из кувшина на прикроватной тумбе.

Меня уложили в хозяйские покои, затопили камин, приготовили воду для умывания и питья. Это какая-то злая шутка?..

Нет. Слишком слаба, чтобы строить догадки. Я поднялась, пуская иголочки покалывания к затекшим ногам, приблизилась к окну. Из-за него громом рвались мужские голоса, один из них принадлежал Жестокому Графу Одерли.

Он кричал что-то на индийском. Я, разумеется, не понимала ни слова, но сама интонация давала понять: дела плохи. Страх выступил на лбу холодным потом. Генри был в гневе. Кричал, будто бы доказывая что-то своему собеседнику или старался переубедить. Мне даже показалось, что вот-вот дойдет до рукоприкладства, пока я не услышала голос его собеседника…

– Так ты ничего не решишь, – спокойный, как удав, Ричард говорил на английском. – Нам нужно быть хитрее.

– Сомневаешься во мне?

– Ни в коем случае. Но Эттвуд – молод, прозорлив, его сложно обольстить богатством. И, что главное, Эттвуд – подонок.

Мои пальцы взметнулись ко рту.

– Пускай. Если он причастен к… Я готов на все, чтобы превратить его жизнь в нараку.

Во что?..

– Согласен. Поступим так: пригласи его на ужин.

– В этот дом?!

– Выслушай! Он придет, посмотрим на него еще раз, напоим, разговорим и, быть может, доберемся до правды. Коль причастен – тогда и будем решать, а если нет – пускай катится и доживает свой век в этой богами забытой стране.

– Будь по-твоему, – спустя несколько мгновений ответил Генри. Звучал он уставшим и разбитым. Сначала Бэллы, потом рождественский бал, теперь еще и Эттвуд… Не нравится мне, что дом превращается в проходной двор.

– Что поделать? Такова графская ноша!

– …которой я не желал.

* * *

Я просыпалась и вновь впадала в беспамятство. Пальцы сжимали простыни, а тело била мелкая дрожь. За последние дни я бредила не только о любимой Джейн. Серые глаза сэра Ридла впивались в меня опасением, он спрашивал, куда я пропала, переживал обо мне. Не знала, что сказать и как отчитаться. А вот веснушчатому лицу Энни я радовалась – соскучилась по маленькой непоседе.

Беспробудный сон или вязкую пучину помутнения я любила больше, чем редкие минуты пробуждений – меня ломало пополам, хотелось выть от сковывающей горло боли, содрать с себя кожу и остудить ее в свежевыпавшем снегу.

К несчастью, пробуждение наступало все чаще.

– Очнулась! – Восклик Абигейл опалил мои растрепанные волосы. – Очнулась! Джесс! Слышишь меня?

– Абигейл… Как… Как давно я здесь?

Девушка сполоснула тряпку в ледяной воде, а когда положила ее мне на лоб, я была готова вновь поверить в Бога. Тугое напряжение, опоясывающее голову, отступило.

– Уже неделю.

– Неделю?! Что со мной? Почему граф позволил? И где я?!

– Тише, Джесс, все спят уже. – Она прислонила палец к губам. Только сейчас я заметила, что комната озаряется единственной свечой. – Все расскажу, ляг обратно, а то так вскакивать будешь – вовек не поправишься.

Я послушно опустила голову на подушку.

– Ты когда в поместье ворвалась, мы не знали, что и думать – мокрая, грязная, как… В общем, лишилась чувств прямо при экономке, мы тогда все перепугались жутко, что то заразная хворь какая, миссис Клиффорд даже первые дни не позволяла в северное крыло ходить. Джек чуть с ума не сошел… И это несмотря на то, что господский доктор про ангину сказал. Оттого, что замерзла сильно. И где же тебя угораздило, Джесс?!

От необходимости сглотнуть засаднило горло.

– Да так… – Мало ли какое объяснение придумала Констанция для прислуги. – Скажи лучше, как экономка? Уже вымочила розги в соли?

– Дерзишь, значит, поправляешься. Не буду врать, она страшно недовольна была. Да, мне кажется, не потому, что заболела, а оттого, что господин заботу о тебе полностью на себя взял. Джесс…

– Не спрашивай, я не знаю, с чего он так вздумал. Сама в ужас пришла, когда вместо крыши чердака над головой хрусталь увидела.

– Осторожней будь, Джесс. – Меж бровей залегла задумчивая складка. – Уж сколько историй про любвеобильных господ наслушалась, никогда они добром не кончаются. Не хочется для тебя судьбы подобной.

Слова ее отдались в груди тревожной трелью и кашлем.

– Спасибо, Абигейл. Как только на ногах стоять буду, так сразу на чердак и переберусь.

Неуверенно кивнув, она поднялась с места и унесла с собой свечу. Я же, погруженная во тьму, вновь уснула, как только последняя капелька едкого отвара коснулась моих губ.

Мне снилась Анна. Женщина без языка, что я видела в первый день работы, стояла над постелью и смеряла меня нахмуренным взглядом. Челюсть ее ходила из стороны в сторону, как будто изнутри она кусала щеки, а впалые скулы отбрасывали мрачные тени.

* * *

– Джесс… – Бархатный голос принадлежал моему кошмару. Я не могла шевельнуться – казалось, череп раскололся под ударом невидимой силы – боль охватывала все, и легкие движения отзывались страданием.

Прохладные пальцы легли на мою кисть. Какие большие у него руки. И мягкие. Одними лишь кончиками пальцев, едва касаясь, он погладил мою ладонь, пуская искорки мурашек вверх по плечу. Легкое прикосновение протянулось к локтю – осторожное, изучающее, затем вернулось вниз, и рука накрыла всю ладонь.

Он прошептал что-то на незнакомом мне языке. А затем добавил на английском:

– Мне очень жаль.

* * *

Память начала проясняться так, как на землю обрушивается осенний дождь: сначала по капле обретая сознание, а затем единым потоком хлынув в бытие.

С громким вздохом, разорвавшим грудь, я вскочила с постели, ощутив себя невесомой.

Смогла встать. Оглядеться, посмотреть в окно, даже зажечь свечу. Ночь. И хорошо, не хочу никого видеть.

Как поток сил ворвался в привыкшее к работе тело, так и клубок неразборчивых мыслей одолел меня, стоило окончательно очнуться ото сна. Убрав спутанные волосы за уши, я ополоснула лицо ледяной водой и, видит Фортуна, я забралась бы в этот таз и обмылась целиком, если бы только могла. Но я не могла, поэтому сняла ночную рубашку и обтерлась тряпкой, смоченной в воде, с ярым остервенением, оставляя красные следы.

Стало легче.

Из зеркала на меня глядела другая Луиза – бледная, растрепанная, с впалыми щеками и безумно-горящими глазами. Так не пойдет.

Я баронесса, будьте вы все прокляты. Я здесь не для того, чтобы таять под взглядами сомнительных графов, как масло на солнце, не для того, чтобы больной валяться и тратить драгоценное время.

Прочесав мокрыми пальцами кудри, заплела их в тугую косу. Нужно убрать под чепец… А где чепец?

Оглядевшись в покоях, что обернулись в больничную палату, не нашла ни намека на одежду. Прекрасно. Раз моих вещей здесь нет, значит, и забирать нечего. Нужно уходить.

Ощущая дюжий прилив сил, я не собиралась более оставаться – вернусь на чердак, к работе и к сбору информации. К тому, что едва не стоило мне здоровья, и доложу сэру Ридлу в следующую вылазку в деревню.

Но сначала… Раз уж поместье спит, пора заглянуть в кабинет экономки и воочию увидеть, что вы все так старательно пытаетесь скрыть.

* * *

Я переоценила себя.

Идя в одной ночной рубашке, со свечой в руке, я быстро продрогла и поддалась новой волне болезненной слабости. Но правильность решения не поддавалась сомнению: я могу уйти, а значит, ухожу. Босые ноги ступали по гладкой паркетной доске с характерным шлепаньем, и я поднялась на цыпочки, чтобы заглушить этот звук. Даже дыхание в тяжелой тишине хрипело непозволительно громко.

Много «но» преграждали путь, освещенный лишь жалким огарком свечи да серебряным светом луны, льющимся из окон. Я иду, чтобы увидеть портрет, но…

Вдруг Констанция все-таки отдала его на сожжение?

Что, если она запирает кабинет на ночь?

Неужели в поместье не осталось ни единой бодрствующей души, способной заметить меня?..

С двумя первыми «но» ничего не поделаешь – я развернусь и уйду на чердак, где мне и место. Что же до возможного попадания в лапы служителей Дарктон-Холла, Абигейл упоминала, что слуги шептались, а значит, все знают, кто я. Спишу на бред воспаленного сознания. Должно сработать.

Воздав молитву Фортуне и прислушавшись к безжизненной тишине вокруг, я обхватила металлическую ручку и с нажимом потянула ее вниз.

Открыто.

Как можно быстрее, задержав дыхание, я скользнула в кабинет и сразу же бросилась к платяному шкафу. Огарок разогнал зловещие тени, а из-под них на меня глядел все тот же кусок холщовой ткани, в который была завернута картина.

Что же там такое, что так тебе дорого, старая карга? Свеча опустилась на пол, я же, пошатываясь, схватилась за края портрета и потянула его на себя.

С глухим треском картина выехала из убежища, и я, закусив губу, уставилась на приоткрытую дверь. Хоть отсутствие признаков жизни и успокаивало, сердце все равно билось израненной пташкой, поэтому не мешкала. Освободив картину от колючей ткани, сглотнула сжавшую горло тревогу и поднесла огарок к портрету.

Теперь в кабинете я была не одна. С портрета на меня глядел Жестокий Граф Одерли.

* * *

– Не понимаю… – сбивчиво прошептала.

Черные глаза – такие же беспросветные и бескомпромиссные. Острые. Хмурые. Волосы воронова крыла собраны в хвост, тот же подбородок и жилка на шее. Возможно, художник польстил, и нос его на портрете вышел каким-то иным, не слишком прямым и высоким, морщинок меж бровей было меньше, а скулы более выдающиеся…

Да и из кармана торчит цветок белой лилии, что странный выбор для костюма. Его сиятельство, насколько мне известно, никакой любви к лилиям не питает.

«Уверяю вас, сходство разительное…» – говорила Констанция.

Быть может, это его отец?

Склонившись к нижнему краю картины, я поднесла свечу чуть ли не вплотную к углу холста: «Альберт Аддингтон, 1775 год».

Нет, Уильям умер за два года до этого, сэр Ридл писал в письме с инструкциями. Значит, на портрете точно был изображен граф – все во внешности написанного мужчины сходилось с настоящим Генри Одерли.

Все, кроме одного.

У него не было шрама.

Едва касаясь, я провела по левой щеке Генри, где должен был красоваться шрам. Ощущение чего-то запретного обожгло пальцы, и я отдернула их от полотна, ощутив, как внизу живота сплетается тугой узел.

Без шрама ты еще красивее, Генри.

Теперь я это видела. Видела жизнь в его злых глазах, как смело расправлены плечи, как мощь бьет ключом из всей массивной фигуры, заставляя зрителя ожидать, что милорд вот-вот оживет и положит руку ему на плечо прямо с картины.

Тот же человек, но будто совсем иной. Что стряслось четыре года назад, Генри? Что так переменило тебя?…

Почему приказал избавиться от портрета? Почему его Ричард отговаривал?

Почему даже Констанция была против? Почему этот портрет – единственное дорогое ее каменному сердцу?..

Глаза лихорадочно бегали по знакомому лицу в жалком поиске ответов.

Свист.

Тоненький, загробный свист залился в кабинет из пустующего коридора. Дыхание мое оборвалось. Негнущимися пальцами я закутала портрет в ткань и с третьей попытки протолкнула его на законное место.

Кидаться наружу или остаться? Где принять поражение?

Взгляд искал место для укрытия. Я резко выдохнула на свечу, погрузившись в кромешную темноту, – единственное решение, что удалось принять в ворохе бессвязных мыслей. Лучше быть пойманной снаружи.

Кидаясь в темный коридор, подгоняемая нарастающим шарканьем чужих шагов, я думала лишь о том, что сама по себе босая.

Куда? Направо, налево? Откуда звук?!

Не знала. Зато мигом поняла несчастную Лору, которая в ночи через лес бросилась. Я кинулась к чердаку в надежде обогнуть случайного странника, но свист становился громче. Из холодящего мрака Дарктон-Холла затеплилось тусклое свечение. Кто-то шел прямо мне навстречу. Шаги звучали уже где-то в висках, а свет подкрадывался к пальцам ног.

Нет… Нет, нет, нет!

Не отдавая себе отчета, кинулась к окну и едва успела скрыться за шелковой гардиной, когда незнакомец ступил на место, где я стояла мгновение назад. Страх холодил затылок. Почти не дыша, я приказала себе не шевелиться.

Шаг. Еще. Несколько… много. К кабинету приближалось несколько человек, и свист… Тихая мелодия лилась в такт их нестройному маршу.

Совсем близко.

Уже здесь.

Прямо передо мной.

Свист прекратился.

Люди остановились.

Я услышала, как воздух рассекается чьим-то легким движением, прежде чем гардина резко отдернулась и в меня врезалась пара знакомых глаз.