– Подготовку к рождественским приемам начинаем сегодня. Все восточное крыло надобно вычистить, отмыть, к прибытию господ подготовить, – отчеканил ледяной голос Констанции на утреннем сборе. – До обеда жду у себя за жалованьем. Начнем с северного крыла. – Мы с Абигейл переглянулись. В ее темных глазах заплясали восторженные искорки, а улыбка растянулась чуть ли не до ушей.

– Ну вот, теперь и зимнее платье прикупить можно, да и на запасы эля сложиться, – радостно сказала она позже, выходя из кабинета экономки. – Тебя просит. Удачи.

При виде этой двери меня пробирала зябкая дрожь – воспоминания о шифре все еще вселяли страх. Закусив губу, я вытерла вспотевшие ладони о передник и вошла.

– Джесс Лейтон… – протянула экономка, склонившись над счетной книгой. Заточенное перо медленно двигалось над списком имен, а значит, у меня было время.

Время поискать портрет. Воздав молитву Фортуне, я осторожно оглядела кабинет, решив, что картину Констанция припрятала где-то здесь, но взгляд так и не споткнулся ни обо что похожее.

– Возьми. – Она протянула кошель, расписываясь в графе напротив моего имени. – И это. – Из открытого ящика появился мешочек, совсем не похожий на остальные. Зимние лучи пустили рябь по шелку фиалкового цвета.

Волна ледяных иголочек прокатилась по рукам.

– Не возьму, – повинуясь инстинкту, ответила я.

– Перечить вздумала? Забыла, где и кому служишь?

– Вовсе нет, я…

– Молчи, глупая! – Зубы ее скрежетали. – Молчи и слушай. Что его сиятельство приказывает – то исполняешь без вопросов и возражений. Не поднимая головы. Граф тебе милость оказал, а ты его неповиновением благодарить хочешь, вместо того чтобы в ноги кланяться?

Сглотнуть ужас, застрявший в горле, не вышло. Схватив фиалковый кошель, который оказался тяжелее предыдущего, я резко развернулась и зашагала прочь. К счастью, недостаточно быстро, чтобы взор успел зацепиться за кусок холщовой ткани, торчащей между платяным шкафом и стеной.

Портрет? Не успела избавиться?!

Остановившись на долю секунды в дверях, я убедилась в подходящих угловатых очертаниях, после чего наспех поблагодарила экономку и выскочила из кабинета. Спину прожигали глаза, полные ненависти.

Да что он обо мне думает? Неужто купить вздумал?!

Глупости. Зачем я ему сдалась? Развлечение? Коль захотел бы – силой взял, оправдал бы свое жестокое прозвище. Злость бурлила в жилах и заставила порывисто распахнуть двери хозяйского кабинета. К моему изумлению, он уже склонился над письмом, и я вмиг застыла, не ожидая застать его здесь так рано. Взбешенное сердце присмирело, но не оставило попыток нагнать дрожь. Я поклонилась под его удивленным взглядом.

– Позволите, милорд?

– Конечно, Джесс, входи.

В несколько шагов одолев разделяющее нас расстояние, я поставила шелковый кошель на стол, и тут же отскочила обратно.

– Милорд, не могу выразить силу своей благодарности, а потому склоняюсь пред вашим радушием и щедростью. Но столь ценный подарок принять не могу.

– Отчего же? – спустя секунду раздумий спросил он.

– Не положено.

– Джесс, если пришла – говори честно.

Не хочу, чтобы как уличную девку меня купить мог.

– Слишком щедрый подарок, за который мне совсем нечем расплатиться.

– Думаешь, очаровать я разве что деньгами могу? Я-то полагал, музыкальных талантов будет достаточно… Или ты все же мне льстила и никаких талантов вовсе нет? – растянулись в усмешке губы, а я зажмурилась от стыда. – Оставь опасения, я не жду от тебя оплаты. Никакого рода. На охоту тебя взять хочу.

Что?..

– Начался сезон фазанов. Я собираю охоту на следующей неделе, и мне, разумеется, будет нужна прислуга. Твоей шали не хватит, чтобы выполнять обязанности в полной мере.

Я чувствовала, как окрашиваются пунцовым щеки.

– Простите, милорд. Лишь неосведомленность о ваших планах привела меня сюда.

– Не стоит. Видела бы ты свое лицо.

Волнение едва не свалило с ног, и я спряталась в ладонях, не в силах смотреть на него.

Фортуна, помоги не помереть от стыда на этом самом месте!

– Джесс, – протянул он, тихо посмеиваясь. – Не прячься, я не кусаюсь, что бы обо мне ни рассказывали. Понимаю твое замешательство и оценил здравомыслие. Теперь, если мои объяснения тебя удовлетворили, буду рад, если сделаешь, как приказал.

Я кивнула, все еще не отнимая ладоней от раскрасневшегося лица.

Потребовалось еще несколько ударов сердца, чтобы смогла прийти в себя и опустить руки. В стыдливом тумане схватила кошель, поклонилась и выбежала из кабинета. За дверью разлился мягкий смех.

Правильно говорят о твоей жестокости, Генри Одерли!

Жаль, что про мелодичный смех в слухах ни слова.

* * *

Работа в восточном крыле бурлила вовсю – снимались накидки с мебели, распахивались окна, чистились полы и лампы. Во время короткого отсутствия графа все мы были направлены на помощь, но теперь, когда он прибыл домой, было так приятно вновь вернуться в северное крыло! Здесь было так по-родному тихо, тепло и немноголюдно – место казалось раем по сравнению с шумным хаосом восточного крыла. Хотя живет здесь вовсе не ангел.

Завершив свои обязанности, я обменялась новостями с Абигейл, умылась и прибыла в покои графа, чтобы распахнуть окна, как он любит. Мое внимание привлекло гладкое дерево скрипки, сиротливо прячущееся за гардиной.

Замерев, я оглядела коридор, проверяя, нет ли кого поблизости. Провела кончиками пальцев по тугим струнам, и те податливо откликнулись печальной трелью.

– А ты почему печальна? – едва слышно спросила я. – Не грусти. Верну тебя на место. Знать бы только, где оно. Коль господин играть любит, стало быть, поблизости держать должен, но я тебя ни разу не видела…

Не успела я присесть, чтобы рассмотреть инструмент ближе, как за спиной раздался приглушенный смешок. Острый. Холодный. Я резко развернулась и склонила голову.

– Милорд.

– Нашла мой секрет?

Ах, если бы, Генри. Многое бы отдала, чтобы знать твои секреты.

– Не хотела плохого, милорд, окна распахивала, гардиной задела…

Вместо ответа услышала мягкий щелчок закрывающейся двери. Взгляд испуганной пташкой взлетел вверх.

Жестокий Граф закрыл меня с собой в покоях?..

– Не хочу, чтобы кто-то услышал, – пояснил он, протягивая руку к скрипке.

Взяв инструмент, будто хрустальный, я передала его графу, а сама устроилась за столом подле окна.

В черных глазах вспыхнул огонек предвкушения столь ослепительный, что преобразил все лицо. Он хитро ухмыльнулся, когда привычным движением опустил скрипку на плечо и сделал шаг ко мне. Грудь поднялась на вдохе. Глаза закрылись.

Безудержный поток смешанных эмоций хлынул прямо в сердце – восходящая, ускоряющаяся мелодия, завораживая, вдохновляя, пуская столпы задорных искорок танцевать внутри. Скрипка пела под его руками, захлебываясь в собственном восторге. Об этом была мелодия. Именно восторг пузырился в моих венах – то ли от музыки, то ли от вида играющего мужчины. Высокого. Статного. И непозволительно талантливого. Фортуна, кому надо было продать душу, чтобы играть так?.. Ладони взметнулись к лицу, прикрыли рот.

Я не знала, куда деть глаза и руки, когда скрипка пропела последнюю ноту и граф опустил ее на ложе. В тягучем взоре его, дымном и манящем, резвились черти.

– Милорд… Как вы это…

– Что? – усмехнулся, смакуя мою реакцию.

– Простите, словами не выразить… Я ведь совсем в другом настроении была, а теперь не могу улыбаться перестать.

– И не нужно. Мне нравится. Пожалуй, даже больше, чем когда ты удивлена или рассержена, Джесс.

– Милорд, если позволите…

– Хватит спрашивать позволения.

– Вы ведь будете играть на рождественском балу? Талант такой скрывать – едва ли не преступление. Вот если бы для гостей сыграли…

Ответа не последовало. Замерев, он смотрел на меня, как дуэлянт на мушку пистолета – на единственное спасение, за которым угадывается чужая смерть и собственная участь. Я вжалась в кресло.

– Кто ты такая, Джесс Лейтон?.. – спросил, делая шаг ко мне.

– Не понимаю, милорд…

Еще шаг. Взгляд сверху вниз цеплялся за каждый дюйм моего лица, хватался за губы. Мне казалось, еще миг – и набросится, встряхнет меня или…

– Простите… – отчаянно пискнула, спасаясь от неминуемой гибели. Тщетно.

Его ладонь, подхватив за талию, оторвала меня от кресла и властно поставила на ноги, будто я кукла тряпичная. Я и вправду бескостной сделалась, уперлась кулачками ему в грудь, ища опоры. Обсидиановые глаза плавила ярость, она же сжимала пальцы на моей талии, но затем, секунда – и он переменился. Наваждение сползало с лица, разглаживая морщинки на лбу, возвращая ясность. Моргнув несколько раз, Генри оглядел меня, задержавшись на руках, что пригвоздили к нему. Едва заметно ухмыльнулся, ослабляя хватку.

– Видимо, не зря боишься. – Шепот обжег щеки. – Зачем ты такая? Проницательная. Любопытная. Красивая. Ненастоящая будто, и в то же время… Самое настоящее, что есть в этих стенах.

Он медленно отступил, оставляя меня на подгибающихся ногах. Там, где миг назад было его тело, теперь сквозил леденящий холод.

– Нет. Я не буду играть на рождественском балу.

Я не поняла, о чем он, позабылось все, о чем беседовали. Прижимая руки к груди, животу, щекам, я ощупывала себя, желая убедиться, что все мои части на месте. Что я не рассыпалась. Что жива.

– Не нужно никому знать, что я умею играть. – Задумчивый взгляд скользнул по скрипке. – Ты ведь сохранишь секрет, Джесс?

– Как прикажете, милорд.

Из покоев я неслась со всех ног, не разбирая, не зная, куда бегу.

Неважно. Пока бегу – не думаю. Нельзя останавливаться.

Мрачные коридоры сменились обстановкой западного крыла, запахами кухни, и наконец под моими ногами захрустел свежевыпавший снег. Ступни моментально промокли, мороз защипал щеки, а легкие вспыхнули – так жадно я глотала ледяной воздух в попытке спастись.

Не спастись. Ненастоящая… Ненастоящая я и есть, он и имени моего не знает!

Когда колючая дрожь пронзила ноги до самых бедер, я чуть не рухнула на землю. Замерла, склонившись, уперев ладони в колени. Взгляд бездумно уставился на снег, а волосы растрепались и спадали на глаза – чепец давно уже болтался на шее. Рыжие всполохи прядей горели перед глазами.

Я все исправлю. Питер Нордфолк будет убит, встретит свой конец безвестным и униженным, я сделаю все, чтобы он издох собачьей смертью. Генри Одерли разделит его судьбу, если посмеет прикоснуться ко мне против моей воли. Но моя воля… Она… дрожит пред ним.

Никакой больше лжи. Пора, Луиза, признаться себе.

Он красив, как дьявол, и талантлив, как Бог. Какой бы хитрой я ни была, рано или поздно искушение станет сильнее меня, и тогда я окажусь в глубокой выгребной яме. В ловушке. Вместо шпионажа и розыска убийц я буду порхать, как влюбленная дурочка, обдумывая каждый его взгляд и жест. Как обратился ко мне, как смотрел, как играл для меня.

Только для меня…

Я со всей силы ударила себя по щеке, которая тут же вспыхнула острой болью.

Нет! Нельзя влюбляться в Жестокого Графа! Ты уже отдала сердце одному чудовищу, и что из этого вышло?! Внутренний голос бил тревогу, но в груди было пусто и до прозрачной легкости свободно. Давно пора было вывести саму себя на чистую воду.

Нельзя. Чем ближе к нему – тем опаснее, может раскрыть, и тогда не только языка лишусь. Буду убита до того, как исполню свой замысел.

Но как не сближаться, если я ему служу?..

Я услышала странный звук, которым оказался стук моих зубов друг о друга. Оглядев себя, обнаружила промокший до нитки подол нижнего платья и обувь. Пальцев ног не чувствовала.

Глаза взмахнули вперед в поисках укрытия, где можно продолжить размышления. Пусть Констанция хоть три десятка плетей всыплет – не вернусь, пока все до конца не продумаю.

Надоело быть пугливой девочкой, которая только и делает, что трясется от каждого хозяйского слова. Я баронесса Луиза Ле Клер. И мне нужно вернуться домой.

Настоящее имя придало сил, что повели к темно-красной постройке.

Продолжу собирать информацию. Так правильно. Костьми лягу, но мистеру Холту доложу на следующей неделе все, что знаю.

Ступни утопали в снегу, когда я приблизилась к приоткрытой деревянной двери, которую подпирали стога сена. Легко усмехнулась, осознав, где нахожусь.

– Ты привела меня в амбар, Фортуна, – прошептала я, преисполненная решимости.

Шаг, другой, еще один. Под ногами стелилось сено, над головой – деревянные своды. Холодный воздух задувал из щелей, освежая затхлый запах старости. Стога подпирали противоположную стену, пара небольших телег, забитых тяпками и граблями, ютилась у дверей. Я поежилась, вспоминая слова Джека. Граф любил бывать здесь в детстве. В не самом счастливом, учитывая, что маменька рано ушла в мир иной, а отец гулял по другим женщинам…

Мне это безразлично, это нужно для дела. Портрет в кабинете, сбежавшая Лора, вот теперь – амбар. Раз я здесь – надо искать.

Начала с телег, что явно были неисправны – я бы, будучи ребенком, именно в них и пряталась от сестер. Не дав воспоминаниям утащить в прошлое, внимательно осмотрела лежащую утварь. Ничего.

Пошла вдоль шершавой дощатой стены, растирая ладони. Я глядела под ноги, желая найти следы, ощупывала бочки на предмет засечек или вырезанных инициалов, исследовала каждую дыру в мешке. Лишь раз мне почудилась отметка на полу, и я упала на колени, расчищая доски от сена.

Нет. Сгнившая дыра.

Сдув волосы с лица, уж хотела подняться, но взгляд зацепился за какую-то черточку на стене, торчащую из-за мешка с зерном. Я подползла ближе. Со всех сил, что покидали замерзшее тело, навалившись на мешок спиной, отодвинула его в сторону.

– Господи милостивый!

Символы! Символы с листка, что я списала в кабинете экономки. Рот приоткрылся, а пальцы заскользили по выжженным завиткам, значения которых я не знала. Написаны в строках, какие-то больше, какие-то меньше, как будто бы это…

– Буквы?

В кабинете Констанции был не расшифровщик. Это был переводчик!

Вновь навалившись на мешок, я сместила его на фут влево. Глаза лихорадочно забегали по новому изображению.

Корявые буквы «A B C D E» были явно выведены детской рукой. Справа красовались множество индийских закорючек, что выглядели гораздо более стройными, а под ними – рисунок. Подернутый временем, но еще различимый. На меня смотрели две схематичные рожицы – та, что поменьше, улыбалась, а у второй брови сошлись в галочку, выражая злость.

Под угрюмым лицом тем же кривым почерком было начертано по-английски: «АНКЕР».

Пальцы, повторяющие контур выжженных на стене букв, била крупная дрожь. Она отдавалась в зубы и сотрясала грудь. Я хотела запомнить, что написано на индийском, чтобы затем перевести, но взгляд затуманился.

Глотнув воздуха, ощутила, как же в помещении тепло. Так упоительно-тепло, а на улице так холодно… Незнакомые буквы плыли перед глазами, казались одинаковыми – палочки, точки, черточки не желали залезать в голову и складываться в ровную цепочку.

Тепло? Нет, здесь ужасно жарко…

Поднявшись на ноги, я схватилась за стену, чтобы не потерять опору. Душно. Нужно выйти. Экономка, должно быть, рвет и мечет.

Липкий пот пропитал спину, душа смялась вместе с нутром. Хотелось пить. И кашлять. К счастью, второго никто не запрещал, потому я зашлась кашлем, что едва не вывернул легкие наизнанку, когда покидала амбар. На глазах выступили слезы, но я прекратила кашлять, только когда внутри разгорелся пожар. Снег! Снег очень приятный. Он так ласково холодил кожу, что хотелось содрать ее и окунуть в сверкающие хлопья. Нет, нужно… нужно добраться до поместья в коже. Иначе кто ее будет глазами своими черными прожигать?

Я зло усмехнулась, заставляя себя шагать. Жар сменялся холодом, а тот – вновь огнем преисподней. Я зашла в поместье через черный ход, и несколько кухарок обернулись ко мне.

– Джесс? Что с тобой?

– Господин ищет…

– Погоди, дай умыть хотя бы… экономка…

– Вся мокрая… Господь всемогущий…

Я отмахивалась от их слов, не давая себя остановить, пока они хватали за руки, вставали передо мной, кричали что-то. Неприятно. Их прикосновения ощущались липкой слизью, отчего хотелось выть и отлеплять от себя каждую приставучую служанку.

Анкер, анкер, анкер… Что это? Жарко, как в суповом котле… Почему Лора сбежала? Через лес… в ночи… Портрет… Как запуталось все в Дарктон-Холле… А я – посреди клубка… Языка лишусь, тогда что?

Мне захотелось смеяться, но легкие вновь исторгали кашель. Воздуха не хватало.

А зачем мне язык? Я только вру и вру, бесконечно вру, и когда говорила правду – не помню. Чужое имя… Жизнь – чужая… Язык – лживый. Отдать, что ли?..

– Не отдам… Исправлюсь… – Этот лепет вырвался с последним горячим выдохом.

Тьма сомкнулась над головой, забирая на дно глубин – пустотно-черных и мягко-бархатных.

Таких, как его глаза.