Когда Джек улыбнулся, на смуглых щеках появились ямочки. Права Абигейл. Красивый. Но не такой, как хозяин, – тот красив холодом, закрыт и неприступен, как февральская вьюга, а Джек… Джек теплый, как июльский вечер.

И к чему я вообще их сравниваю?!

Отрезвляющая мысль ударила по щекам ветром.

– Джесс! Совсем ведь замерзнешь! – Юноша положил руки мне на плечи. – Морозы близко, уж скоро первый снег. Без шали не ходи.

– Не буду. Лишь увидеть тебя хотела. Как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно. От шрамов и следа не осталось, можно смело получать новые. Хочешь прокатиться? – усмехнулся он, за что тут же получил хлопок по груди. – Ладно, не шучу больше. Хотя Лалит действительно нужно обкатать, хозяин карету забрал, стало быть, на несколько дней отбыл.

Да, к Бэллу отправился. И как бы тебя осторожно про семью его спросить…

– Джек… – робко начала я после паузы, достаточной, чтобы выдумать план. – А покажешь мне стойла? Я ведь всех лошадей не видела. – Юноша отозвался воодушевленным кивком и повел меня в длинное деревянное здание, утопающее в хвойных деревьях.

В нос ударил крепкий запах влажной земли и сена, зато здесь было гораздо теплее. Из рук Джека я приняла жесткую щетку.

– Кто сегодня будет осчастливлен вниманием мисс Джесс? – игриво спросил конюх.

Нужно выбрать кого-нибудь постарше, чтобы иметь повод расспросить об отце его сиятельства. Но как понять, кто из них старше?..

Взгляд скользил по разномастным лошадям – высоким и низким, гнедым и в яблоках, с заплетенными и распущенными гривами. Джейн говорила, что возраст лошади можно определить по зубам, но их не видно… Вспоминай, Луиза.

Перед глазами всплыл образ светловолосой сестры, ласково поглаживающей нашу кобылу Бэсс.

– Видишь, Лиззи? – Девичьи пальцы похлопали лошадь по боку. – Бэсс уже совсем старушка. Седина тронула ей гриву, и шерсть уже не такая блестящая. Даже на морде – вот здесь, видишь? Седая, но все равно красивая.

Отмахнувшись от щемящей боли воспоминаний, я бегло осмотрела скакунов графа.

– Эта! Как ее зовут? – Чуть ли не бегом пустилась к черной кобыле с проседью в гриве, плохо скрывая воодушевление.

– Нелли? Что ж… ей будет приятно, – удивился Джек.

Имя английское. Значит, называл не Генри, влюбленный во все индийское?

– Конечно, любому доброе отношение приятно. – Я осторожно погладила кобылу по носу, и та одарила меня уставшим взглядом. – Она такая грустная…

– Так и есть, на ней давно никто, кроме меня, не ездил, хотя она на ходу, – подтвердил Джек. – Это лошадь покойного господина Уильяма.

Я начала чесать некогда блестящую шерсть с особым, восторженным рвением.

– Не печалься, Нелли. Уверена, прошлый господин был хорошим человеком, но и нынешний граф, полагаю, не хуже. Да?

– Как сказать…

– А как сказать? Разве мог плохой человек завести такую прекрасную лошадь?

– Нет, не был плохим предыдущий господин, да и о мертвых либо хорошо, либо ничего… Но вот жена его, леди Элизабет, со мной бы не согласилась. Добрая хозяйка была, жаль, что рано скончалась.

– И мне жаль, – искренне ответила я, страшась вообразить, каково Генри было потерять мать в детстве. – Какой она была?

– Светлой. Благонравной. Я хоть сам ее и не застал, но слышал, что от жестоких наказаний уберегала, деньги дарила, на Рождество домой отпускала. Не заслужила она плохого, видит Бог.

– Не заслужила, но?..

Джек протяжно вздохнул:

– Но получила. Долгое время не могла подарить графу наследника, уж сколько лет, не скажу.

Я замерла, приоткрыв рот:

– Его сиятельство…

– Да, спустя много лет Господь услышал ее молитвы и даровал сына, но… – Джек явно силился подобрать слова. – Уильям Одерли был падок на женщин. Элизабет приходилось мириться с неверностью, и, кто знает, быть может, похождения мужа и расстроили ее здоровье…

Подлец.

– Бедная женщина. Хвала небесам, что она смогла родить, уверена, милорд стал отдушиной для матери. – Вот и все, что сказала я, хотя внутри бурлил котел гнева.

Тот, кто не может держать себя в штанах вне дома, и на семейном ложе любви недостоин.

– Да, вероятно, так и было, хоть о детстве милорда я не знаю.

От этих слов я нахмурилась.

В высших кругах после рождения детей только и разговоров об их успехах – кто поднял головку, кто сделал первый шаг или сказал первое слово. Кто сел на лошадь, а кто едва не лишил маменьку чувств, съев переспелую сливу прямо с земли.

– Держу пари, он был спокойным ребенком, и совсем не шалил, поэтому никаких неприятных воспоминаний и не осталось.

– Ты что же, милорда и впрямь за бесчувственную статую почитаешь? Говаривали, что маленький он в свинарнике любил дни коротать, уклоняясь от чтения!

Я прыснула смехом, увидев столь нелепую картину как наяву. Достопочтенный граф Хэмпширский в свинарнике, подумать только!

– Разве же здесь есть свинарник? – cпросила я, хорошенько просмеявшись.

– Был. Несколько лет назад хозяин свиней продал, а в красном доме том амбар теперь. – Джек неопределенно махнул рукой на запад графских земель.

Наведаться в свинарник. Запомнила.

Время обеда таяло подобно серым лучам солнца, и настала пора возвращаться в поместье. Наскоро навестив трех котов и крепко обняв Джека, я дала слово, что при случае вместе выберемся в деревню, и выскользнула из стойла, в раздумьях о юных годах графа Одерли.

* * *

Над Дарктон-Холлом разразилась буря. Три дня и ночи косые ливни поливали хэмпширские земли, размывая дороги и препятствуя возвращению его сиятельства, а потому свободного времени для ведения дневника у меня было предостаточно.

И вовсе я не проведу его в думах о досуге графа и мисс Бэлл в их имении. Уж она-то, полагаю, не нарадуется такому подарку природы.

Портрет из кабинета убрали, и мне не удалось узнать, куда именно. Если за ним явились те самые люди в черных одеждах, а я этот момент упустила, беседуя с конюхом, то сама себе язык отрежу, – с досадой думала я, натирая стекло ламп.

Экономка справедливо решила, что у меня маловато работы, вот и нагрузила. Разложенные на замасленной простыне, лампы сочились прогорклым маслом, запах которого смешивался с вонью раствора. Я морщила нос и обтирала каждый на расстоянии вытянутой руки, но ни это, ни открытое нараспашку окно меня не спасали.

Спина, открытая морозному воздуху, задеревенела. Отложив последнюю из двух дюжин, я сладко потянулась и насладилась приятным облегчением затекших мышц.

– Хозяин вернулся! Хозяин вернулся! – заголосили слуги внизу. Вслед за криками тут же засеменили торопливые шаги, и до того сонное поместье немедленно пробудилось, наполняясь суетой и жизнью. И с меня моментально слетела усталость, уступая место волнительному трепету.

Наспех осмотрев отражение в пыльном зеркале, я пощипала щеки, возвращая им румянец. Губы покусала до появления красноватого оттенка и облизала, а из-под чепца достала непоседливый локон. Неловко улыбнувшись отражению, отряхнула руки о передник и побежала вниз, пытаясь поспеть за участившимся стуком сердца.

У парадной лестницы выстроились слуги во главе с экономкой. Все склонили головы, и я едва успела замереть по правую руку от Софи, когда двери отворились и послышалась тяжелая поступь Жестокого Графа Одерли. Грудь моя все еще вздымалась от бега.

– Джесс, – сказал он.

Я подняла испуганный взгляд на хозяина. Кожа горела от прожигающих глаз прислуги, прикованных ко мне.

Мое вымышленное имя – первое, что сказал, как только порог дома переступил?.. Не мог раскрыть меня, находясь вдали от дома, не мог!

– Здравствуйте, милорд, – поклонилась я.

От шерстяного камзола он избавился резко и недовольно, будто вместе с ним пытался сбросить и остаток бури. После кивка экономке граф широкими шагами направился в северное крыло, а я побежала за ним.

Генри Одерли стоял у распахнутого настежь окна, подставив лицо морозному воздуху. Мышцы спины напряглись под рубашкой, он закинул голову назад, распутывая промокшие, иссиня-черные волосы. Я так и застыла в дверном проходе, боясь спугнуть это видение.

Если обернется – не жить мне, – подумалось.

И он обернулся.

Мокрые локоны упали на лицо, и я изо всех сил закусила губу изнутри. Как же он был на себя непохож! Это странное чувство, будто не Жестокий Граф стоял передо мной, но обычный мужчина – уставший и разбитый, но такой живой и…

Неосознанно я сделала шаг навстречу, оказавшись в малой гостиной вместе с господином. Щеки окрасились стыдом – увидев его без привычной ленты в волосах, я будто коснулась чего-то запрещенного, интимного. Нельзя было так откровенно смотреть, но и перестать не могла. И он не мог. Глядел на меня так, будто во мне – вся желанная истина, причина и исток.

– У вас будут поручения для меня, милорд?

– Да… да, – собрался с мыслями он. – Приготовь чай. И две чашки.

– Конечно. Ваше сиятельство ожидает гостей?

– Нет.

Я оцепенела, ожидая пояснений, но их не последовало. Поэтому, не забыв поклониться, вышла в коридор и медленно побрела в столовую.

Сердце терзалось в муке. Прислонившись к стене, я прижала руку к груди.

За что он такой? Ни красивым, ни внимательным быть не должен! Имя мое не должен запомнить и чай со мной распивать!

Удушающая злость ударила кулаком в стену, выпуская наружу бурю смешанных чувств. Я перестала что-либо понимать, запуталась, сбилась с пути, не знала, куда идти.

Домой. К семье. К сестрам.

А для того буду делать то, что он велит, хочет чай со мной пить – буду. Играть для меня пожелает – верным слушателем стану. Не буду бояться. Коль сблизиться хочет, мне же лучше – больше узнать для сэра Ридла смогу.

Распрямившись, я собралась с духом и продолжила путь.

Когда вернулась в малую залу, граф уже сидел за небольшим столиком, и я сервировала чай так, как он любит, не забыв про сливки и сахар. Вторую чашку поставила напротив и безмолвно опустилась на мягкое кресло, как только он приказал.

– Пей.

Я осторожно подула на горячий напиток и сделала маленький глоток. Пряное тепло разлилось по телу, и я закрыла глаза, наслаждаясь настоящим чаем. То, что дают прислуге, – лишь жалкий отблеск насыщенного вкуса черных листьев.

– Ты когда-нибудь оказывалась перед сложным выбором? – вдруг спросил он.

Горький смешок сорвался с губ, прежде чем я успела его поймать.

– Оказывалась, милорд.

– И как ты выбирала?

– Сердцем.

– И… Оказался ли выбранный путь правильным?

– Нет.

Черные глаза округлились удивлением, но через миг он понимающе кивнул.

– Так и думал. Сердце – не лучший советчик в вопросах выбора.

– Смотря о каком выборе речь, – парировала я, поднося к губам чашку. – Если вашего внимания требует деловой вопрос или же на кону репутация, то советчика лучшего, чем разум, вам не сыскать. Но если же о делах семьи или будущей супруги болит ваше сердце, то именно его и нужно слушать.

Я сделала несколько глотков, ощущая на себе заинтересованный взгляд.

– Почему же твое сердце повело по неверному пути?

– Дурное оно у меня, полагаю.

Хмурое лицо Жестокого Графа преобразилось белозубой улыбкой. В глазах вновь заплескалось золото, и даже устрашающий шрам перестал привлекать к себе внимание.

– Как же тогда выбирать?

– Хм… – Я вдруг задумалась, что бы на это сказала малышка Энни. – Возможно, внутри себя вы уже все и так знаете. Но последствия могут вселять страх и заставлять мучиться в нерешительности.

– Страх?

– Да.

– Страх не остановил тебя, когда ты слушала сердце?

– О нет. Безумие было сильнее, – улыбнулась я, чувствуя странное облегчение вместо боли. – Милорд… Позволите спросить?

– Разумеется.

– В тот день, когда вы приехали… Вы были ранены. Милорд… вам угрожает опасность?

Понадобилось несколько ударов сердца, чтобы осознать, что я спросила у него напрямую. Не читая письма, не подслушивая через стены, а сидя с ним за одним столом, будто мы равные.

– Все высокопоставленные люди в какой-то мере в опасности, дорогая Джесс. – Сладость обращения смешалась на языке с терпкостью чая. – Кто-то больше, кто-то меньше. Есть сотни причин, по которым я сам могу представлять опасность, наступая на чьи-то интересы, и об этих причинах мне суждено лишь гадать.

– О… Вы не знаете, почему это случилось?

– Я предполагаю. Я далек от праведной жизни, а вот понятие греха, как вы здесь говорите, мне очень знакомо.

Где, здесь? В Хэмпшире?

– Я предполагаю не потому, что ни в чем не повинен, а потому, что повинен слишком во многом. Пусть и не так плох, как болтают, но я – нехороший человек, Джесс. – Он потянулся к чашке, и губы поцеловали фарфоровый ободок.

Он… раскаивается?

– Поэтому и спросил о выборе. Не хочу совершить следующую ошибку и добавить еще одну строку в список недобрых дел.

– Тогда простите, милорд, не у меня вам стоит спрашивать. Я прислуга. Сложнейший выбор, который я делаю ежедневно, это стоит ли добавить лишнюю ложку золы в чистящий раствор.

– Значит ли это, что ты ничего не знаешь о жизни?

– О нет, – теперь уже я грустно усмехнулась. – Быть может, я знаю больше, чем хотелось бы, милорд. Но ничего, что послужило бы вам хорошим советом.

– Ошибаешься, Джесс. Ты дала прекрасный совет – не исключено, что я уже знаю, как поступить правильно, осталось только отринуть страх.

– Не думала, что вы можете чего-то бояться, – излишне смело ответила я и тут же прикусила язык. Его теплый взгляд послужил сигналом, что я не переступила черту.

– Я, по-твоему, не человек?

– Человек, конечно, но…

– Но что?

– Вы…

– Разве человеку не свойственно бояться? – Он закидывал лукавыми вопросами, и я чувствовала, как капли самообладания утекают сквозь пальцы.

– Конечно свойственно!

– Так почему же тогда…

– Не знаю! – выпалила я. – Вы такой… такой серьезный!

Осознав весь ужас положения, я тотчас прижала руки ко рту, желая, чтобы слова вернулись в него обратно. Даже будучи баронессой, я не могла бы позволить себе подобных вольностей! Но Генри Одерли, кажется, всплеск моих чувств позабавил настолько, что он расплылся в кошачьей улыбке. Будто этого и добивался!

– Серьезный, значит? – спросил он. – А какая ты, Джесс Лейтон?

Лгунья. Падшая женщина. Позор семьи.

Я опустила голову, не желая говорить, ибо не могла сказать ничего хорошего. Неловкая пауза затянулась в узел и повисла над столом.

– Что ж… видимо, мне самому предстоит это выяснить.

* * *

Пошел снег.

Я протирала подоконник в столовой непозволительно долго, разглядывая верхушки хвойных деревьев, протыкающих небо. Зимний лес завораживал своей безжизненной, пугающей красотой.

И вообразить не могу, что побудило Лору бежать одной, в ночи, не разбирая дороги.

Рука, сжимающая тряпку, давно застыла на месте и вздрогнула, лишь когда за спиной раздались знакомые тяжелые шаги.

– Милорд. – Я поклонилась хозяину, за которым стояла прямая, как палка, Констанция. Она на меня даже не взглянула, а вот Жестокий Граф смягчился в лице.

– Джесс, зайди в кабинет. И принеси утепленный жюстокор.

– Конечно, милорд. – Сделав легкий реверанс, я вышла из столовой и закрыла двустворчатые двери, но удаляться не спешила.

– Что касается картины… – начал Генри. – Вы сделали, как я велел?

– Еще нет, милорд. Портрет так и не смогла вашим людям передать, понимаете… – Я впервые услышала отголосок человечности в ледяном тоне экономки. – Рука не поднялась.

– Констанция… Уж от кого, а от вас сентиментальности не ожидал.

– Господин, прошу простить мою просьбу, но, быть может, взглянете еще раз? Уверяю вас, сходство разительное, и, я думаю…

– Я знаю. Вы думаете, что это решение далось мне легко. Что я готов избавиться от единственного напоминания… – Слова жестокого графа заглушили его же беспокойные шаги. Проклятие!

– Вовсе нет! Нас всех связывает общее прошлое, и я могу… Понять ваше желание. Безусловно подчинюсь вашей воле, коль прикажете, но… Прошу лишь подумать.

Воспользовавшись немой паузой, я пустилась к прихожей, вертя в голове лишь одну фразу: «Уверяю вас, сходство разительное».

По велению графа я ждала в кабинете, сжимая в руках мягкий бархат жюстокора. Он успел впитать его запах, а потому я, осмотревшись, спрятала лицо в черной ткани. В легкие ударил терпкий аромат жасмина. Томный, окутывающий дурманящей дымкой, под которой раскрывается сладкий шлейф. Я закрыла глаза, пытаясь надышаться, раствориться в складках ароматной ткани.

Тебе идет этот запах, Генри Одерли. Уверена, что волосы твои пахнут во сто крат сильнее, и если бы я могла…

– Джесс?

Глаза вмиг распахнулись. Я инстинктивно спрятала жюстокор за спину, как пристыженный ребенок.

– Милорд! Ваш… ваш жюстокор. – Едва не уронив одежду, я передала ее графу, глядя в пол. Глаза не желали подниматься выше.

– У тебя есть что надеть?

Я желала провалиться сквозь землю, а не отвечать на странные вопросы. Конечно есть, не голая ведь перед тобой стою! За эту мысль захотелось влепить себе пощечину, хвала Фортуне, что подобная глупость с языка не слетела.

– О чем вы, милорд?

– На улицу. Сегодня холодно.

– На улицу? Как прикажете, милорд. – Сгорая от стыда, я не совсем поняла, на что именно ответила.

– Так… есть?

– Конечно, милорд.

Пожалуйста, отпусти!

– Отлично. Буду ждать тебя у выхода в сад через пять минут, знаешь, где это?

– Слева от столовой?

– Нет, те двери заперты до начала гуляний. В восточном крыле до входа в бальную залу есть гостиная, из нее выход в сад.

– Как прикажете, милорд.

Поспешно поклонившись, я выбежала из кабинета, так и не взглянув на него. Ну и безрассудная же ты, Луиза!

Я ругалась на затхлом чердаке, где хранился общий сундук с вещами прислуги. Я выудила свою неприметную шерстяную шаль и, по привычке проверив дневник, спрятанный у изголовья кровати, бегом пустилась вниз.

Восточное крыло выглядело совершенно заброшенным – немногочисленную мебель покрывали тканевые чехлы, а на дверях висели замки. На всех, кроме одной – ее я и отворила, и ступила в крохотную гостиную со шкафом, небольшим диваном и застекленной дверью, ведущей в сад. Сделав несколько глубоких вдохов, я теснее закуталась в шаль и вышла.

Фигура его очерчивалась ослепительным светом, отражающимся от снега. Безупречная осанка и сцепленные за спиной руки выдавали глубокую задумчивость, как и пристальный взгляд, направленный на заснеженный пейзаж. Я безмолвно приблизилась, не желая прерывать размышления, но облегченный вздох, сорвавшийся с его губ, подсказал, что он был рад освободиться от странного оцепенения.

– Джесс.

– Вам нужна помощь в саду, милорд?

– Ммм… Да. Да.

Снежинки медленно ложились на плечи. Черные волосы почти сразу покрылись белым покровом, и я спрятала улыбку от этого зрелища, опустив лицо. Холод цепкими пальцами хватался за щиколотки, но я не замечала его, согреваемая волнением.

– Милорд, – заговорила я спустя несколько минут молчаливой прогулки.

– Да?

– Вы сказали, вам нужна помощь.

– Ах да. Помощь. – Он потер пальцами переносицу, будто бы возвращаясь в настоящее. – Мне нужно… Мне нужно, чтобы ты собрала бальзамин. Да.

– Простите, что?

– Бальзамин. Однолетнее растение, цветущее до самых заморозков. Хочу сохранить последние цветы, пусть стоят в память о лете.

– Как прикажете… Милорд, позволите спросить?

– Позволяю больше не спрашивать позволения. – Уголок его губ поднялся в улыбке. – А спрашивать свободно.

– Я постараюсь. Эти цветы… Если хотите сохранить, значит, они важны для вас?

– Привез из Индии. Последние семена были высажены в этом году, а значит, в ближайшем будущем я их не увижу.

– Если позволите, полагаю, вам не составит труда привезти из следующей поездки еще.

Он довольно хмыкнул, явно заметив, как я обошла его запрет:

– Правильно полагаешь, да только пока неизвестно, когда она состоится.

Мурашки пробежали по спине не от холода, а от его откровенности.

Я свободно могу спрашивать что пожелаю? Достаточно лишь соблюдать осторожность, и он сам выдаст свои секреты?.. Пальцы задрожали под тонкой шалью. Аккуратность в обращении он спишет на кротость прислуги. Я могу начинать расспрос хоть сейчас. Про ткани, фабрику, про помолвку! Я смогу придумать, как подойти к теме!

Сердце заколотилось быстрее.

– Расскажите о ней, – шепнула я, повинуясь порыву искренности, а не просчета.

– О чем?

– Об Индии. – Остановилась, подняв на него взгляд. – Я слышала, что солнце там почти не садится, на деревьях растут ягоды размером с человеческую голову, а в городах по соседству с людьми слоны ходят.

Глаза его опустились, и тихий смешок укутал мне плечи. На черных ресницах таяли снежинки.

– Любопытная, значит? – Не сумев решить, хороша его догадка или нет, я закусила губу. Взгляд графа поймал этот жест, и я поспешила продолжить прогулку.

– Итак… Про слонов – не совсем верно. Слоны считаются животными умными, рассудительными, они символизируют знания и непоколебимость власти. Потому они являются… Точнее, были ездовыми животными царей и вельмож. Обладать слоном – значит быть не только несказанно богатым, но и высокородным.

– Ох! А вы когда-нибудь видели слона?

– Бесчисленное множество раз.

– А какие они? Я видела лишь картинки… Которыми делилась бывшая госпожа, – поспешила добавить я.

– Сильные. Огромные, как ты уже знаешь, и… Бесшумные.

– Как?! – Я едва не схватила его за предплечье от удивления, но вовремя отдернула ладонь. – Как они могут быть бесшумными при своих размерах?

– Природа удивительна. Из-за особого строения ног слоны могут пружинить, а поэтому поступь получается мягкой и тихой.

– Невероятно… А мне казалось, что они сотрясают землю.

– Боюсь разочаровать тебя, Джесс, но это не так.

– Я не верю!

– Называешь меня лжецом?

– Конечно нет. Я имела в виду, что… Что в это сложно поверить, милорд. Это ведь, полагаю, самые большие животные в мире, а ходят как мышки!

– А вот мышей, к слову, слоны боятся.

– Быть такого не может! – Я окончательно остановила шаг, а граф, не сдержавшись, рассмеялся. Звонкий смех закружился в хоровод снежинок, проник под кожу шипучей радостью.

– Простите, если я что-то не то…

– Нет, нет, Джесс, ты… Боюсь представить мое смущение, если бы мне кто-то рассказывал подобные дикости. Я смеюсь не над тобой, но потому что давно не видел такого искреннего удивления.

– Быть может, вы давно никому не рассказывали о слонах?

Теперь уже смеялись мы оба. С каждой переливчатой трелью я чувствовала, как удавка страхов ослабляется на шее, а грудь перестает сдавливать неловкость.

– Значит, любопытная и не обделенная чувством юмора? Вот какая ты? – Мягкий голос погладил мое смущенное лицо.

– Не мне судить, милорд.

– А кому?

– Моим собеседникам, полагаю. И паре глаз, что наблюдают за нами со второго этажа. – Я осторожно кивнула в сторону окон поместья, в одном из которых чернел силуэт экономки.

– Констанция… Что ж, теперь без бальзамина точно возвращаться нельзя. Пойдем. – Его пальцы на миг дернулись навстречу моим, но вовремя сжались. – Значит, ты еще и внимательна. Я не заметил, что за нами следят.

– Я прислуга. – Ложь так легко сходила с языка, будто маска срослась с лицом. – Мне положено быть внимательной, чтобы уметь во всем угождать милорду.

Едва я произнесла это, как стыд накрыл меня с головой. Ну вот и опозорилась, Луиза!

– Я не… Совсем не то имела… – Оправдания уже полились из меня, когда Генри вдруг начал снимать жюстокор.

Нет… Горло сковало страхом. Нет, нет, нет, он же не… Снежинки закружились слишком быстро, размывая графа и зимний пейзаж.

Вместо него я оказалась в душной комнате дешевого трактира.

Колючая простыня жгла кожу, а кислое вино – внутренности. Мои пальцы лихорадочно царапали ткань ярко-красного мундира Питера Нордфолка, прежде чем я управилась с десятком пуговиц и собственноручно сняла его.

– Луиза… – Его горячее дыхание обожгло шею. Руки… Его руки были везде – на губах, ключицах, сжимали мою грудь под кружевом нижнего платья, спускались по животу, гладили бедра и…

Я вернулась в настоящее с сиплым вздохом, что тело сделало вместо меня, не желая задохнуться. Жестокий Граф Одерли стоял напротив, в рубашке и камзоле, а мои плечи укрывало тепло его жюстокора.

– Ты дрожишь.

– Спасибо, милорд, – прохрипела я. – Вы не должны.

– Это мелочь.

– Нет. Вовсе нет.

Позаботился. Он не такой, как Питер.

Ничего не сказав, граф продолжил путь в сторону пролеска, скрывающего разросшиеся цветочные клумбы. Не самого опрятного вида, редкие цветные всполохи поднимали головы из-под снега, желая дотянуться до последних лучей.

– Вот эти. – Генри наклонился у высокого стебля с причудливо-острыми листьями. Пару движений ладонью, и из-под снежной шапки показалось нежно-розовое соцветие. Я не смогла сдержать улыбку.

– Какие красивые. И… необычные.

– Давай соберем пару дюжин для столовой? – спросил он, а я поджала губы, не уверенная, что экзотичные цветы подойдут к столу темного дерева и стульев шоколадной обивки.

– Для… гостиной? – безошибочно прочел он мое замешательство.

– Да. Для малой гостиной.

– Отлично.

Поиск цветов под снежным покрывалом увлек в достаточной степени, чтобы едкий туман прошлого рассеялся. Именно оно привело меня сюда, и я должна все исправить.

Нельзя терять бдительность рядом с Генри Одерли!

Ни бдительность. Ни голову. Ни сердце.