Первый раз за много лет я рыдала при Роберте. Я старалась не плакать на похоронах родителей, потому что ни отец, ни Роберт не понимали слез. Роберт был спортсменом и придерживался девиза: «Даже если ты умер, встань и играй в хоккей». Это в голову ему вложил наш отец, мне он тоже постоянно говорил о том, как необходимо в жизни быть сильным. И я старалась, очень старалась. Роберт не выносил слез и всегда говорил мне: «Ты же не собираешься разреветься?» Этот вопрос звучал так, будто я собиралась сделать нечто отвратительное, и я поджимала губы и отрицательно качала головой.

Но не в этот момент. Я ревела в три ручья, и все не выплаканные прежде слезы текли по щекам беспрерывным потоком. Майка Роберта намокла, но он прижимал меня к себе и гладил по голове, невзирая на мой хлюпающий нос.

– Миш, ты все? – наконец спросил он меня.

Я кивнула, говорить было не о чем. Роберт не поймет, он никогда не понимал, у него все просто: это плохо, это хорошо, это черное, это белое. Он такой, и ожидать от него, что он поймет хотя бы третью часть того, что я испытывала, нет никакого смысла.

– Хорошо, я пойду. Хочу пообщаться с ребятами, через шесть часов мне нужно уже выезжать из дома.

Я снова кивнула.

– Ты не возражаешь, если я останусь здесь? Не могу никого видеть.

– Как скажешь, но послушай: хватит с него слез, которые ты потратила сегодня. Поплакала, и хватит. Через пару недель я приеду на рождественские каникулы и поговорим. Может, правда, заберу с собой. Оставлять тебя было и в самом деле дурной идеей.

На этих словах он покинул комнату. Я подошла к двери и закрыла ее на замок. Вздохнула и, не раздеваясь, упала на кровать. Пайетки впились в кожу, но мне было все равно. Я почувствовала спазм в горле и тошноту. Это были первые признаки того, что горе придавило, удобно расположилось на мне, свернувшись клубком, и запустило в меня свои когти. Нечто похожее я испытывала, когда умерли родители, и я знала: оно быстро не пройдет. Я пошарила рукой в верхнем ящике тумбочки, нашла беруши, купленные пару лет назад, когда Роберт начал устраивать вечеринки, пока родители были на даче, воткнула их в уши и закрыла глаза.

Не знаю, сколько прошло времени, когда я почувствовала, как кто-то плюхнулся рядом и завозился. По резким движениям я поняла, что это Мира. Не стала спрашивать, как она вошла: замок на двери был самым простым и с помощью монетки его можно было легко отпереть. Она легла рядом, предварительно ткнув меня в бок, чтобы я подвинулась, и обняла меня. Я не шевелилась, глаза мои были открыты, но я ничего не видела; знала только, что слезы не текли по щекам, а грудь не вздымалась от всхлипов. Мира догадалась, что у меня беруши, освободила одно мое ухо и зашептала:

– Миш, мне страшно на тебя смотреть. Скажи хоть слово, пожалуйста.

Я ничего ей не ответила; тогда она протянула руку и стала гладить меня по голове. Мы лежали в тишине, наверное, долго, а потом Мира начала петь. Она пела ужасно: помимо того, что ни голосом, ни слухом Мира не обладала, песня, которую она выбрала, была на шведском. Одна песня сменяла другую. Я выдержала минут десять.

– Я справлюсь, правда, – прошелестел мой голос, который я сама узнала с трудом, – не пой больше, пожалуйста.

Мира хмыкнула.

– Я так и знала, что Мисс Ли сможет тебя пронять.

– В твоем исполнении песни Мисс Ли мертвого поднимут из могилы.

– Миш, – позвала она тихо. Опасно. Сейчас будет что-то из поддерживающе-душещипательного. – Я не знала, что ты любишь его. Я думала, что это так…

– Не надо, Мир. Я не могу говорить об этом. Мне слишком больно.

Она вздохнула:

– Понимаю.

Откуда она понимает? У нее и бойфренда никогда не было, да я вообще не уверена, что она знает, что такое чувства, – мысль мелькнула, но не задержалась. Все заполонило тяжелое черное покрывало горя.

– Почему он так со мной? – спросила я спустя некоторое время. – Я же видела, каким он был, когда мы были только вдвоем: веселым, открытым, добрым и щедрым, совсем не таким, каким мы видели его всегда. В нем не было жестокости, Мир. Я правда не понимаю, что я сделала не так.

– А вот это прекрати, пожалуйста, – зашелестел в темноте голос Миры. – Это очень плохая история, когда ты начинаешь искать проблему в себе. Ты была смелой и открытой, ты защищала свои чувства и призналась ему в любви в присутствии целой толпы. Если он не оценил и не понял – это его проблемы, но похоже, тут есть еще кое-что…

– Что? – встрепенулась я. Мне хотелось, чтобы Мира назвала то препятствие, которое ему мешало; я помогу убрать его, и снова все будет в порядке.

– Он трус.

Я застонала.

За дверью кто-то начал скрестись.

– Девочки, вы здесь? Это я, Арина.

– Мира, – прошептала я, – я не могу сейчас ни с кем… Я не выдержу просто. Она ведь ничего не знает, не смогу…

Но Мире не нужно было много объяснять, она уже соскользнула с кровати.

– Я закрою с той стороны, – прошептала она и исчезла за дверью.

Мне хотелось снова заплакать и плакать до тех пор, пока я не исчезну, только бы снова не чувствовать боль одиночества. Мысли о том, что меня бросают все, кого я люблю, накатывали как волны. Я старалась уворачиваться от них, призывая здравый смысл, но получалось плохо. Я, наверное, незаметно уснула, потому что проснулась от настойчивого стука в дверь.

– Миша, можно мне войти? Нам нужно поговорить.

Тимур.

С ним я меньше всего сейчас хотела выяснять отношения. Я закрыла глаза и притворилась спящей. Тимур продолжал стучать в дверь – негромко, но упрямо, намекая, что легко он не сдается. Да уж, когда хоккеисты сдавались, если у них была цель?

И снова грудь придавило серым камнем безысходности. Они никогда не сдаются, если есть цель.

Неужели это правда? Неужели наши отношения и чувства не были главным для Макса? Неужели единственное желание, которое у него было, – это поразвлечься со мной? Нет, не верю, не может быть. Моя голова раскалывалась от атакующих ее мыслей, фоном играла музыка, доносящаяся из гостиной, а в дверь продолжал стучать Тимур.

Я сползла с кровати и поплелась к двери.

– Тимур, я не хочу никого видеть, – крикнула я сквозь закрытую дверь и опустилась на пол рядом с косяком.

– Миша, впусти меня, давай поговорим, – спокойный глубокий голос действовал на меня успокаивающе, – я не могу видеть тебя в таком состоянии.

– Я не хочу, Тимур, – продолжала я из-за двери. – Вы играете со мной, я больше так не могу.

– Только не я. – Голос Тимура теперь слышался на уровне моего лица, похоже, что он тоже сел на пол. – Ты всегда была мне дорога.

– Как кто? Как младшая сестра твоего друга, которая тебя всегда обожала.

– Миш…

И тут я почувствовала, как во мне поднимается злость, она толстым слоем легла на черное щемящее чувство, создав невероятный союз. Я легко вскочила на ноги и резко дернула дверь. Тимур, сидевший на полу, не почувствовав опоры, повалился ко мне в комнату.

– Черт. – Он встал на ноги.

– Заходи, – схватила я его за руку, втаскивая в комнату и включая свет, – поговорим.

Он был большим и сильным, со светлыми волосами, а его зеленые глаза, от которых я сходила с ума еще несколько месяцев назад, выражали жалость и неодобрение одновременно.

– Тимур, я была влюблена в тебя с десяти лет, наверное, – выпалила я. – Вы все знали, и это было поводом для веселья. Безусловно, ты понимал, что это были за чувства, но ни разу мне ничего не сказал. Ты вел себя так, словно так и надо. Тебе было приятно, что как минимум один фанат у тебя есть. Ты не говорил мне: «Миша, давай расставим точки над i, я тебя не люблю и не полюблю, пожалуйста, не питай иллюзий». Вместо этого своими заботливыми действиями только больше пудрил мне мозги, а когда понял, что я ускользаю от тебя, сразу проявил интерес. Я подслушала ваш разговор с Максом, когда он упомянул о парне, который у меня появился, и что я больше о тебе не думаю, – ты тут же написал мне. И чем больше я отстранялась, тем сильнее ты тянулся ко мне. – Я остановилась перевести дух.

– А ты не думаешь, что я просто не осознавал своих чувств, а когда стала отдаляться, то понял это? – произнес Тимур и протянул руку, чтобы убрать волосы, прилипшие к щеке. Я отшатнулась.

– Я думаю, что вы трое жестокие манипуляторы и играете со мной, как с мышкой. Роберт управляет моей жизнью, ты упивался моим обожанием, и когда его стало меньше, стал приманивать меня обратно. А Макс… – Я замолчала. – Макс просто меня использовал для развлечения.

Тимур почесал подбородок:

– Прости, Миш, я не хотел, чтобы так вышло. Наверное, в твоих словах есть доля правды, но я не пытался расставить точки над i не потому, что упивался твоим обожанием, а потому, что мне нравилось чувствовать себя нужным. Мне нравилось играть с тобой, читать или просто болтать, потому что мне нравилось это. Понимаешь? Ты была как солнышко. И ты ошибаешься, если думаешь, что мы тебя использовали. Мы все любили тебя и… любим. Роберт, понятно, твой брат, но ведет он себя так, потому что любит, боится и переживает за тебя. Я… тоже тебя люблю, потому что ты и моя младшая сестра, подруга по детским играм. Ты та, кому я был нужен. Макс любил тебя всегда, просто не мог это выразить; вся его подростковая колючесть была следствием неумения выразить чувства, а сейчас… я не знаю. Я даже не знал, что между вами есть чувства. Вы хорошо прятались.

Казалось, Тимур говорит правду. Его голос обволакивал и убаюкивал мою злость так, как это он делал всегда, но мое обиженное воспаленное эго сопротивлялось.

– Я больше не хочу быть домашней зверушкой, которую все любят и иногда чешут за ушком. Я устала. Думаю, мне пора стать самостоятельней и начать дышать полной грудью. Я не поеду с Робертом, что бы он там ни планировал, я не буду больше тебе звонить, даже если мне приснится три тысячи кошмаров, и я не позволю Максу меня использовать.

– Миш… – опять попробовал Тимур.

– Не нужно, – сказала я, – уходи, пожалуйста.

Он кивнул и вышел, я закрыла дверь на замок, подтащила к двери кресло и снова упала на кровать, не снимая платья.

Я не жалела, что высказала все Тимуру, но облегчения не наступало. Вместо этого я утонула в воспоминаниях. В памяти всплыл наш с Максом разговор о книгах.

– Что ты читаешь? – Мы были у Макса, и я исследовала его книжные полки.

– Разное, – пожал плечами Макс. – Я люблю старую добрую фантастику. Обожаю погружаться в параллельные миры при помощи книг, это помогает скоротать время в поездках, перелетах и залах ожидания.

Я понимающе улыбнулась: даже я застала бесконечные тоскливые часы ожидания во время поездок на игры и сборы. Сейчас у Макса их очень много. Я пробежалась по корешкам книг и заметила «Три товарища» Ремарка, из нее торчало множество стикеров-закладок, словно Макс помечал фразы, которые ему откликались. Я открыла наугад: «Ты только никого не подпускай к себе близко, – говаривал Кестер, – а подпустишь – захочешь удержать. А удержать ничего нельзя…» Тогда я взглянула на Макса и увидела боль в его глазах, а сейчас я все поняла. Эта фраза о нем и обо мне, я подпустила его слишком близко, отдала ему свое сердце и призналась в любви. Только он отказался это принимать. Ему оказались не нужны ни я, ни мои растрепанные истерзанные чувства.