Макс

Если бы я был режиссером короткометражки «Счастье», первым кадром показал бы волны, нежно омывающие берег, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь облака. Птицы пели бы на втором плане, я бы смеялся, стоя на берегу, а мои руки обнимали бы Мишу. Так, как обнимают сейчас. Ее стройное горячее тело прижалось ко мне, а нос уткнулся мне в грудь; светлые волосы, рассыпанные по плечам, щекочут меня. Я вдохнул ее запах – нежный и свежий, как утренняя дымка. Как же классно она пахнет! Я почти проснулся, наслаждаясь утренней негой и прижимая сонную Мишу к себе. Я был счастлив, пока мозг услужливо не подсунул события прошлой ночи: я вижу ее в свитере Тимура, мы целуемся, мы раздеваемся, мы…

А-а-а-а-а, кричит мой разум, что ты натворил?

Я открываю глаза. Неги как не бывало; мгновенно покрываюсь холодным потом, во рту сухо, как в пустыне Сахара. На моей груди спит Миша; я приподнимаю одеяло – мы лежим в чем мать родила. Новая волна холодного пота, осознания последствий и страха. Какого черта я натворил вчера? В голове яркими картинками вспыхивают неизбежные последствия: Роберт, который вот-вот меня убьет; Миша, которая сейчас проснется и поймет, как она ненавидит меня; и Тимур, который будет презирать меня за содеянное. Черт, как можно было так поддаться эмоциям? Вчера, когда я увидел Мишу в этом чертовом свитере, у меня снесло крышу.

Я провел весь день и всю ночь в своей квартире, надеясь забыть о случившемся. Но наш поцелуй не выходил у меня из головы. А я не мог понять почему. Потом я приехал к Мише, надеясь смахнуть с себя это наваждение, услышать от нее, что это была ошибка, увидеть отвращение в ее глазах. Но когда понял, что Тимур был здесь… и услышал, что они целовались… Я бы ударил его, если бы он был рядом. Клянусь, я не задумываясь двинул бы ему в зубы, несмотря на все наши клятвы и многолетнюю дружбу. А потом… Даже не могу сказать, как все вышло из-под контроля. Все, что случилось с нами дальше, происходило будто бы не со мной. Я не мог контролировать себя, не мог остановиться, не мог даже осознать, что это я сдираю с Миши этот чертов свитер. У меня просто нет слов, точнее, они есть и среди них ни одного литературного.

Я вздохнул, взял Мишу за плечи и постарался аккуратно сдвинуть с себя. Она заворчала во сне, но не проснулась даже оттого, что ее голова неловко шлепнулась на подушку. Я сел, обхватив голову руками. Я, черт возьми, совершенно не знал, как теперь быть. Мне нужно было прийти в себя, я отправился в душ и включил ледяную воду. Может быть, лучшим решением было бы уйти, чтобы избежать неловкого утра. Я представил себе Мишу, которая проснется и будет думать, что я сбежал, как последний трус. Нет. Трусом я никогда не был, но и встречаться с ней выше моих сил. Как же все это, черт возьми, случилось?

Вода была ледяной, но я не чувствовал этого, размышляя. На самом деле выход был всего один – нужно было поговорить с Мишей, извиниться и пообещать ей, что больше ничего подобного не произойдет.

Выйдя из душа, я заметил ее. Она сидела на диване в гостиной, слава богу одетая, и снова рассматривала эту злополучную фотографию с нами тремя. Опять думает о Тимуре? Насколько глубоко он влез ей под кожу? Я засунул руки в карманы, пытаясь справиться с накатывающей злостью. Я не хочу ненавидеть Тимура, он слишком много значит для меня… Я вздохнул и понял, что имел в виду Роберт, когда говорил, что не хочет, чтобы Миша встала между нами. Это неизменно приведет к разладу; только он ожидал конфликта между ним и Тимуром, а то, к чему все пришло теперь, будет катастрофой между нами тремя. Миша оторвалась от фотографии и взглянула на меня. Ее сонные глаза смотрели испуганно и растерянно, а подтянутые к груди колени делали ее тонкую фигуру уязвимой и беззащитной. Какой же я мудак.

– Миш, – я встал напротив, руки все еще в карманах, – нам надо поговорить, – я прочистил горло, – о вчерашней ночи.

Она кивнула и закусила нижнюю губу. Вот черт.

– Не знаю, как объяснить, что вчера между нами произошло, – я взглянул на нее – она побледнела, и ее голубые глаза покрылись инеем, – но это было ошибкой.

Она снова молча кивнула. Господи, дай мне сил.

– Это все моя вина. Я старше тебя и… – Я сглотнул.

– Но и я не ребенок, Макс. – Ее голос был высоким и звонким и совершенно не соответствовал понурому виду. – Я, в отличие от тебя, вполне осознавала то, что вчера происходило, и готова нести за это ответственность. Между нами росло напряжение уже какое-то время, и я в жизни не поверю, что ты не чувствовал его.

Я смотрел на нее: какая же она красивая. Часть меня рвалась к ней, в ее объятия, и хотела зацеловать так, чтобы она не могла дышать, но другая часть удерживала меня на месте.

– Допустим, напряжение росло, – я постарался говорить отстраненно, – так всегда бывает, когда двое людей противоположного пола долго проводят время вместе. Мы поцеловались, провели ночь вместе. Я должен был быть более ответственным, но…

– Понятно, можешь не продолжать. – Теперь от ее голоса можно было замерзнуть. – Эта ночь была ошибкой, нам было классно вместе, но продолжения не будет. Ты обычно так говоришь всем девушкам, с которыми спишь?

– Я… – Я смотрел на нее, похожую на воробышка, и чувствовал, как что-то раскалывается у меня в груди. Опасное чувство. Слишком опасное. – Да, я говорю именно так, – слетело с моих губ. Черт.

– Хорошо, – сказала она, – думаю, это также должно остаться между нами. Никому не нужно знать, что случилось этой ночью.

Я кивнул.

– У меня тренировка через два часа и игра сегодня. – Я взял фотографию с дивана, которую она отложила, и поставил на полку. – Приходи.

Похоже, я сбрендил. Переспал с сестрой лучшего друга, сказал ей, что это было ошибкой, а теперь приглашаю ее на свою игру. Я приготовился, что она вспылит и скажет, какой я идиот. Может, хоть это охладит мой воспаленный мозг. Она выглядела изумленной, но потом тряхнула головой и сказала:

– Хорошо.

Не знаю, каким чудом мне удалось выкинуть всю эту ситуацию из головы, но гимн я слушал сосредоточившись только на предстоящей игре. Рядом со мной, переваливаясь с одной ноги на другую легкими скользящими движениями, стоял Кирилл Ли. Я встретился с ним взглядом: его глаза горели от возбуждения.

– Разорвем этих птиц в клочья.

Я хмыкнул. Сегодня играем с «Буревестниками». С каждой игрой я чувствовал, как напряжение спадает, и с Ли мы стали словно братья-близнецы, которые понимают друг друга с полуслова. Раздалась сирена, и мы поехали на свои места. Я вдохнул полной грудью, пряча волнение за сосредоточенностью. Мы с командой одно целое, нет никого и ничего вокруг. Я следил за судьей и игроками на вбрасывании. Щелчок. Игра началась. На шестой минуте «Буревестники» открывают счет с подачи быстрого и верткого нападающего; трибуны ревут, им не нравится наша беспечность. Нам она тоже не нравится. Наступает моя очередь меняться; я ловлю шайбу и несусь в сторону соперника. Мой взгляд сосредоточен на воротах. Вдруг кто-то врезается в меня справа. Еле удерживаюсь на ногах, но клюшки в руках уже нет. Вижу краем глаза красную форму «Буревестников», отдаю коньком пас Кириллу, тот ловит шайбу, продвигается вперед и бросает почти от борта. Гол! Счет 1:1. Мы с Кириллом довольно ухмыляемся, когда идем на перерыв. Правда, тренер не разделяет нашей радости и орет на нас так, словно мы проигрываем на Олимпиаде. Ясно, встал не с той ноги.

– Ты кукла тряпичная, – получаю от тренера я, – клюшку в руках удержать не можешь?

Слушаю молча; ему все равно, что я сделал голевой пас. Больше сказать ему нечего, и он переключается на первое звено, во время игры которого заколотили первый гол в наши ворота.

– Мишель придет сегодня? – шепчет Кирилл. – Не могу выкинуть ее из головы.

Я еле давлю в себе желание ему врезать, несмотря на то что минуту назад был на седьмом небе от его забитой шайбы. Что происходит? Почему все неожиданно и одновременно хотят Мишу?

– Постарайся выкинуть, – шиплю я. – Ты ее не получишь.

– Придерживаешь для себя? – Он улыбается, но в глазах что-то мелькает.

Зачем раскачивает? Идиот. Еще два периода играть. Но от этих слов моя кровь бежит быстрее.

– Возможно, – бросаю я и иду на лед.

В хоккее существует закономерность: отыграть три шайбы еще возможно, но преимущество в четыре гола в третьем периоде почти всегда означает победу одной из сторон. У нас к этому моменту три в противовес двум голам соперника, и нам, чтобы быть уверенными в победе, нужен еще один. Я мчусь по правому краю и срезаю угол к воротам. Прилетает шайба. Не думаю, просто инстинктивно стреляю по воротам. Мигает фонарь, ревут трибуны. Гол. Есть. Счет 4:2. «Буревестникам» не отыграться. Я прокатываюсь и даю пять ребятам; на трибуны стараюсь не смотреть, тем более не знаю, здесь ли Миша и где она сидит. На меня налетает радостный Кирилл.

– Говорил же, разорвем их!

– Ага, – киваю. – Еще пять минут. Не расслабляемся.

Мы разъезжаемся на свои позиции. У наших ворот куча-мала. «Буревестники» не хотят сдаваться. Два полевых игрока и вратарь лежат на льду. Подъезжаю ближе; наш вратарь держит шайбу надежно, как любимого ребенка. Снова вбрасывание. Уводим шайбу в зону соперника. Звучит сирена.

В раздевалке получаю кивок от тренера, и по телу проносится удовлетворение, которое немного стирается, когда беру телефон из шкафчика.

Отец

Отличный гол, в следующий раз целимся на хет-трик [3].

Как же хочется выть от таких сообщений. Я знаю, что нельзя останавливаться и надо идти вперед, но так, как это звучит от них, – это не мотивация, это огромное давление. Теперь они будут считать, что я должен забивать по голу в каждую игру. Это для них стало нормой, никакого другого результата они не ждут. И будут говорить мне, что им и три шайбы за матч мало.

Когда я натягиваю спортивные брюки, на мое плечо ложится рука Кирилла.

– Макс, мы с тобой играем, словно родились для этой связки. – Он смеется.

Я сбрасываю его руку; сегодня он меня страшно раздражает.

– Ага, только поэтому я тебя и терплю, – отвечаю, и мы идем к выходу.

На улице по-осеннему промозгло, но под ногами жижа, словно зимой, хотя еще пахнет опавшими листьями. Холода не чувствуется. Скоро официально закончится период золотой осени и наступит самый отвратительный месяц в году – ноябрь. Я поежился, терпеть его не могу: ощущение, что все время ночь. Я поднял воротник куртки. В кармане завибрировал телефон. Звонила мама. На секунду заколебался, но все же решил ответить.

– Привет. – Голос у мамы довольный. – Видела твою игру в интернете, поздравляю.

– Спасибо, – говорю я и киваю Кириллу, который обгоняет меня и направляется по своим делам.

– Можешь приехать к нам в субботу? – В мамином голосе появились странные дрожащие нотки. – Ты давно не появлялся.

У меня внутри все замерзло. После дня рождения деда я не был у них. Понимаю, что это неправильно, но у меня словно блок какой-то встал. Мне едва удалось не думать каждую секунду о том результате, который я должен показать, а наслаждаться драйвом и спортивным азартом.

– Не знаю, – протянул я. – Пока непонятно, какие планы на выходные, но если получится, то…

Мама начала говорить про соседского сына Лешку. О том, в какой университет он пошел и уже успел подраться, но я не слушал ее; смотрел на спортивную куртку «Сокола», которая маячила впереди. Она не двигалась, остановившись возле моей машины. Голубой, белый и красный цвета красиво мерцали в свете фонаря. Это Ли. Почему он торчит рядом с моей машиной? Я быстро пошел за ним, все еще держа телефон у уха и периодически вставляя меж-дометия, чтобы и дальше поддерживать разговор с мамой. И тут я заметил, что он делал: он с кем-то говорил, и не просто говорил, а смеялся, отпускал свои дурацкие шутки.

– Я однажды услышал, как кто-то сказал: «Пока у нас есть такой хоккей, я прощаю нам наш футбол», – поэтому и решил стать хоккеистом, а не футболистом. В хоккее только настоящие парни.

Я закатил глаза: какой за тупой подкат. Он же явно с кем-то флиртует рядом с моей машиной.

– То есть настоящих девушек в хоккее нет? – раздался женский голос, но из-за маминого монолога в трубке я не мог понять, кто это.

– Ну, мне кажется, девчонкам, которые идут в хоккей, просто не повезло с внешностью и их не взяли в фигурное катание.

Что за придурок.

– А как тебе моя внешность? – промурлыкала девушка.

– Просто отпад, но хотелось бы рассмотреть поближе, – услышал я.

Девушка рассмеялась, и я увидел стоянку, свою машину, спину Кирилла в красных оттенках. Кирилл клеил Мишу, а она, вместо того чтобы послать его, смеялась.

– Я перезвоню, мам, – сказал я и сделал еще пару шагов вперед. – Что здесь происходит? – Я постарался говорить ровно.

– Встретил Мишель на стоянке, – подмигнул ей Ли, – болтаем.

У меня от этого подмигивания дернулся глаз.

– Угу, – пробормотал я, – краем уха услышал, вы про женский хоккей говорили. Ты же знаешь, что Миша… кхм… Мишель много лет занималась хоккеем?

Я встретился глазами с Мишей; в них промелькнуло что-то, я не понял что, но она напряглась.

– О, прости, – засмеялся Ли, – я не имел в виду ничего такого. Ты – очередное доказательство того, что из каждого правила есть исключения.

Миша кивнула и улыбнулась ему. Почему она ему улыбается? Ей мало Тимура и меня? Эта мысль оглушила. Почему? Откуда?

– Давай сходим куда-нибудь, – не улавливая напряжения, которое уже разлилось в воздухе, продолжал Кирилл. Миша закусила губу и посмотрела прямо на меня. Я молчал.

– Давай. – Она провела рукой по волосам, и со мной что-то случилось.

– Ну хватит! – Слова прозвучали резче, чем хотелось бы. – Мне нужно отвезти Мишу домой.

– Да ладно, Макс, – Кирилл усмехнулся и засунул руки в карманы, – дай нам поболтать, я сам ее докину чуть попозже.

– Увидимся завтра, – бросил я Ли, схватил Мишу за руку и запихнул ее в машину.

Завел мотор, включил музыку погромче и, не говоря ни слова, нажал на педаль газа. Миша была на удивление покорна и тоже молчала. Я вырулил с парковки на третье транспортное кольцо и, конечно же, сразу встал. Кажется, это кольцо стоит всегда, даже когда в Москве нет ни одной пробки. Я проверил навигатор – ехать долго. Потом быстро взглянул на Мишу – она смотрела в окно. Так лучше. На радио решили, что сейчас самое время для романтики, и ставили одну за другой песни о любви и поцелуях. Даже у меня мурашки побежали. Я переключил музыку на свой плейлист, выбрав что-то поагрессивнее.

– Что ты делала на стоянке? – Слова вылетели прежде, чем я сумел их удержать.

Она посмотрела на меня и грустно улыбнулась.

– Ждала тебя после игры.

– Ты приходила? – Я все еще не мог поверить, что она на самом деле пришла после вчерашнего.

– Ага.

Самая неловкая пауза в моей жизни.

Она взяла мой телефон, включила подборку «Песни, от которых вы будете плакать» и снова уставилась в окно. Я захотел выйти из машины и уйти куда глаза глядят. Ей было плохо, и причиной этого, мне кажется, был я.

Оставшуюся часть пути мы молчали, слушая песни, в каждой из которых кто-нибудь умирал от любви. Я очень хотел выключить эту дрянь, но не решался. Если это то, что Мише было нужно, я был готов потерпеть. Дома мы разошлись по комнатам, точнее, я пошел на кухню. Был голодным как зверь. Еще из машины я заказал доставку и теперь был готов наброситься на еду. Я уже откусил кусок от бургера, когда вошла Миша и включила чайник.

– Хочешь бургер? – Я указал на второй в пакете. Она молча покачала головой и заварила чай. Потом села на самый краешек стула и стала листать ленту соцсети в телефоне. Я смотрел на нее, и та трещина в сердце, что образовалась у меня утром, росла.

Я вздохнул, она тоже. Наши взгляды встретились, и через секунду я нашел себя держащим Мишу в объятиях и целующим ее с таким голодом, который не удовлетворить никакой едой. Она охнула от неожиданности, на секунду замерла, приоткрыв рот. Но мне этого мгновения было достаточно. Я впился в нее: губами, зубами, руками. На секунду я вспомнил, что мечтал быть нежным с ней, но сейчас не мог. Я не мог думать, осознавать, отдавать себе отчет – я только брал, требовал… Одной рукой я зарылся в ее волосы, за секунду пропустив их мягкую длину между пальцами, и резко намотал их на руку. Ее голова откинулась назад, глаза распахнулись, и я увидел, что их кристальная голубизна подернулась пеленой желания. Черт возьми, Миша!

Я зарычал. Она улыбнулась и потянулась ко мне. Все, мне конец. Остаток самоконтроля улетучился, и я набросился на нее, повалив прямо на стол. Она ойкнула, я смел на пол все, что мешало. Стянул с нее майку, легинсы. Ее тело сильное и мягкое – удивительное. От каждого движения напрягаются мышцы, но стоит провести рукой по коже – под пальцами нежный шелк. Я прижимал ее к себе, или это она прижимала меня, выгибаясь, обвивая меня. Я чувствовал ее пальцы на спине, шее, плечах; она царапала меня и вонзала ногти, цепляясь и извиваясь. Да, я хотел быть с ней нежным, но, по-моему, этого не хотела она.

– Миша, – вырвался мой полустон-полувдох.

– Макс, – прошептала она. И в этом шепоте все: мольба, угроза, нетерпение, предвкушение и нега.

И я присвоил Мишу. Время растянулось, а потом схлопнулось, потом еще раз, еще и еще… Все перестало существовать, кроме искусанных красных губ, полуприкрытых голубых глаз и ее горлового вскрика.