Мисс Бенком покидала гостиницу и отправлялась на вокзал: до него было рукой подать, и открылся он словно бы нарочно – в преддверии сего события. По совету Джоселина, с целью успокоить отца и избежать преследования, она послала домой записку: мол, еду к тетке. И вот молодые люди вместе вошли в здание вокзала и попрощались; билет каждый покупал себе сам, а свой багаж Джоселин забрал из камеры хранения.

На перроне они снова встретились, причем каждый просветлел лицом при виде другого. Вспыхнувшие взгляды, будто телеграммы-молнии, просигнализировали: «Мы направляемся в один и тот же город, так почему бы нам не усесться в одном купе?»

Так они и сделали.

Мисс Бенком заняла место в уголке, против хода движения поезда; Джоселин сел напротив. Кондуктор посмотрел на них, счел влюбленной парой и никого больше не пустил к ним в купе. Говорили они на общие темы, точнее, говорила мисс Бенком, рассказывала о том, что Джоселин и сам знал. На каждой станции он страшился вторжения новых пассажиров. Они не проехали и половины пути, когда подозрение Джоселина совершенно подтвердилось: Возлюбленная в очередной раз поменяла место пребывания, вселилась в эту молодую женщину, затрепетала, запульсировала в каждом ее нерве, в каждом изгибе тела.

Приближения к огромному лондонскому вокзалу Джоселин ждал как Судного дня. Разве можно оставить мисс Бенком в водовороте этой переполненной народом улицы? Разве по ней этот шум, эта суета и толкотня большого города? И он спросил, где живет ее тетушка.

– В Бейсуотере, – отвечала мисс Бенком.

Джоселин вызвал кеб и уговорил ее ехать вместе до тетушкиного дома; сам он поедет дальше, там уж будет близко, а пока им по пути. Как ни старался Джоселин понять, разгадала или нет мисс Бенком его чувства, ему это не удавалось, однако предложение насчет кеба она приняла.

– Мы ведь с вами старые друзья, – констатировал Джоселин, когда кеб тронулся.

– Верно, – без тени улыбки отвечала его спутница.

– Хотя, учитывая семейную историю, должны быть смертельными врагами, не так ли, дорогая Джульетта?

– Да… Как вы меня назвали?

– Я назвал вас Джульеттой.

Она рассмеялась. В ее голосе отчетливо сквозила гордость, но следующая фраза была произнесена чуть слышно:

– Ваш отец – враг моему отцу, но ведь мой отец – враг мне самой. Да, это так.

Тут их глаза встретились, и Джоселин выпалил:

– Бесценная моя, королева моя! Зачем вам ехать к тетке? Поедемте вместе – и будьте моей женой!

Мисс Бенком вспыхнула – уж не от возмущения ли? Нет, по другой причине – от крайнего волнения. Она ничего не ответила; Джоселин испугался, что оскорбил ее достоинство. Как знать, вдруг она просто воспользовалась его услугами за неимением лучшего в предложенных обстоятельствах? Однако он рискнул продолжить:

– Если мы поженимся, ваш отец не сможет вернуть вас домой. Да и так ли скоропалителен будет этот шаг? Вам все известно обо мне и моей семье, а также о моих перспективах. Я все знаю о вас. Наши семьи столетиями соседствовали на «острове», даром что вы теперь – столичная штучка.

– А вы станете членом Королевской Академии художеств? – спросила она мечтательно, ибо теперь ее волнение улеглось.

– Надеюсь… То есть, конечно, стану, если вы за меня выйдете.

Мисс Бенком смерила его долгим взглядом.

– Только подумайте, как легко все уладится, – вновь заговорил Джоселин. – Не нужно подольщаться к тетке, не нужно бояться, что вас заберет домой разгневанный отец.

Последний аргумент, кажется, стал решающим. Мисс Бенком позволила себя обнять.

– Как скоро можно будет пожениться? – спросила она через некоторое время, явно сделав над собой усилие.

– Думаю, уже завтра. Нынче я пойду в Коллегию юристов гражданского права – надеюсь поспеть туда к полудню – и завтра утром лицензия будет готова.

– Я не поеду к тетке, я стану независимой! А то меня во всем ограничивают, словно я – шестилетнее дитя. Да, я согласна выйти замуж, если это и впрямь так легко.

Они остановили кеб и устроили совет. Пирстон снимал квартиру и студию неподалеку от Кэмпден-Хилл; но везти туда мисс Бенком, пока они не стали супругами, было бы крайне нежелательно. И влюбленные решили отправиться в отель.

Кеб вновь тронулся, но повез их уже в другом направлении. Они вернулись на Стрэнд и вскоре оказались у гостиницы с безупречной репутацией, одной из тех, что давным-давно построены в районе Ковент-Гарден, куда заглядывают пообедать обитатели Вест-Энда. Там Джоселин оставил мисс Бенком, а сам отправился хлопотать.

Дело шло к трем пополудни, когда, сделав все от него зависевшее и необходимое при столь резкой смене курса, Джоселин неспешным шагом двинулся обратно. Его потряхивало, и он рад был прогуляться, успокоить нервы. Он шел, изредка бросая взгляд то на одну, то на другую витрину; наконец, нанял хэнсом[13] и, повинуясь порыву, велел ехать в Меллсток-Гарденз, где позвонил в дверь квартиры-студии. Через пару минут дверь ему открыл молодой человек, с виду его ровесник. Он был в просторной блузе, а на большом пальце левой руки вертел неопрятную палитру внушительных размеров.

– Кого я вижу! Пирстон! Не знал, что ты опять в столице. Входи. Я очень рад. Я тут дописываю одну вещь для американского заказчика – он хочет забрать ее с собой.

Пирстон проследовал в мастерскую, где сидела за шитьем хорошенькая молодая женщина. По знаку художника она исчезла, не сказав ни слова.

– На твоей физиономии я читаю желание выговориться; так не медли же. Ты попал в переплет, верно? Чего тебе налить?

– Все равно; сойдет любой алкоголь. И, умоляю, Сомерс, выслушай меня – мне и впрямь есть что сообщить тебе.

Пирстон уселся в кресло, а Сомерс вернулся к картине. Когда вошел слуга с бренди для успокоения Пирстоновых нервов, с содовой для смягчения пагубных последствий бренди, а также с молоком для устранения истощающих последствий содовой, Джоселин заговорил, обращаясь в большей степени к Сомерсовой каминной полке, Сомерсовым часам в готическом стиле и готическим же Сомерсовым коврам, нежели к самому Сомерсу, который стоял за мольбертом чуть позади своего приятеля.

– Прежде, чем ты узнаешь, что со мной приключилось, – начал Пирстон, – я тебе поведаю, что я вообще за человек.

– Господи, да ведь это мне известно.

– О нет! Я имею в виду одно качество – из тех, которые обычно не афишируют. Я ночей не сплю из-за него.

– Не может быть! – воскликнул Сомерс уже с бо`льшим сочувствием, видя, что приятель действительно подавлен.

– На мне лежит нечто вроде проклятия; или, если хочешь, назови это одержимостью. Я нахожусь во власти некоего коварного существа – точнее, духа, божества, которое застит мне взор и сбивает меня с пути. Поэт назвал бы мою тиранку Афродитой; мне самому следовало бы изваять ее в мраморе… Однако я забылся: это не вопль и не мольба, это – способ защиты, apologia pro vita mea[14].

– Так-то лучше. Продолжай!