Дождь молотил с такой силой, что казалось, некий сеятель-великан целыми горстями мечет зерно в днище старого леретта. Тьма достигла максимальной густоты.

Путники сидели рядом, близко-близко друг к другу; меха молодой женщины словно бы дышали Джоселину на щеку. С тех самых пор, как он и незнакомка свернули с дороги, между ними не было сказано ни слова. Наконец, молодая женщина произнесла с наигранной беззаботностью:

– Ну что за невезенье!

Джоселин признал: да, и впрямь не повезло, а после еще пары реплик совершенно уверился: его попутчица плачет. Об ее тихих слезах свидетельствовали характерные судорожные, подавляемые вздохи.

– В вашем случае невезенья, пожалуй, больше, чем в моем, – сказал Джоселин, – о чем я весьма и весьма сожалею.

Молодая женщина ничего не ответила, и тогда он развил мысль: местность, мол, слишком дикая для леди, которая идет пешком, да еще и в одиночку, и выразил надежду, что вовсе не серьезная надобность вынудила его спутницу покинуть дом в столь неблагоприятное время.

Поначалу она как будто не была расположена к откровенности, и Джоселину оставалось только строить предположения – кто она, как ее зовут, откуда она знает его самого. А дождь, между тем, ни намека не давал на то, что утихнет в обозримом будущем. И вот Джоселин произнес:

– Думаю, нам следует вернуться.

– Ни за что! – воскликнула молодая женщина, и Джоселин безошибочно уловил непоколебимость воли в этом емком и округлом «что».

– Почему же?

– У меня свои причины.

– Мне непонятно, откуда вы меня знаете – я-то ведь ни малейшего представления не имею о том, кто вы сама.

– Да нет же – имеете. Во всяком случае, вы наверняка слышали обо мне.

– Нет, не слышал. От кого мне было слышать? Вы ведь не из наших мест.

– Ошибаетесь. Я самая настоящая «островитянка»; по крайней мере, была таковой. Разве вам неизвестно о компании «Бест-Бед Стоун»?

– Еще как известно! Они пытались разорить моего отца, каменоломню у него отжать. В смысле, этим занимался основатель «Бест-Бед Стоун» – старик Бенком.

– Он мой отец!

– Вон оно что. Простите, мне не следовало говорить о нем столь непочтительно, тем более, что я с ним никогда не встречался лично. Насколько я знаю, он, запустив дело, удалился на покой и проживает в Лондоне?

– Верно. Наш дом – точнее, его дом, а не мой – находится в Южном Кенсингтоне. Мы прожили там несколько лет. А в этом году сняли на пару месяцев, пока хозяин в отлучке, особняк здесь, на «острове»; он называется «Замок Сильвания».

– Выходит, я жил с вами по соседству, мисс Бенком. Замечали вы сравнительно скромный дом неподалеку от замка? Он принадлежит моему отцу.

– Ваш отец мог бы, при желании, поселиться в куда более просторном жилище.

– Таковы слухи? Не знаю, не знаю. Со мной отец скуп на информацию о своем бизнесе.

– А вот мой отец, – перебила мисс Бенком, – вечно выговаривает мне за расточительность! Сегодня же он просто превзошел себя. Заявил, что я оставляю в магазинах дьявольски огромные суммы, и урезал мое содержание.

– Это случилось вечером?

– Да. Разразился настоящий скандал, страсти так и бушевали, и я заперлась в своей комнате с мнимым намерением провести там весь вечер, а сама ускользнула. И возвращаться не намерена!

– У вас, верно, имеется план?

– Да. Для начала я наведаюсь к тетушке – она живет в Лондоне; если же тетушка не примет меня, найду работу. Я покинула отца навсегда, слышите? Не представляю, что бы делала, если бы не встретила вас; наверное, пешком бы шла до Лондона. Зато теперь сяду в поезд, как только доберусь до «большой земли».

– Если это вам удастся – в такой-то шторм.

– Значит, буду пережидать его здесь, под лереттом.

Так они и сидели на неводе. Пирстону было известно, что старик Бенком – злейший враг его отца, что он сколотил состояние, «проглотивши» все не столь крупные каменоломни, и только родитель Джоселина оказался «тяжеловат» для его пищеварительной системы. Иными словами, компания Пирстона-старшего теперь была главным конкурентом «Бест-Бед Компани». Джоселин дивился прихотливости судьбы, что принудила его к роли юного представителя клана Монтекки, определив ему в партнерши сию дочь Капулетти.

Во мраке лодочного нутра и он сам, и мисс Бенком невольно, чисто инстинктивно перешли на шепот, а грохот прибоя заставил молодых людей придвинуться друг к другу еще ближе. И вот, покуда текли минуты, слагаясь в четверти часа, в их голосах сама собой родилась проникновенность, и они уже не чуяли времени. Было совсем поздно, когда мисс Бенком как бы очнулась, осознав двусмысленность своего положения.

– Какой бы там ни хлестал дождь, я должна идти, – заявила она.

– Заклинаю вас: вернитесь домой, – произнес Джоселин, беря ее за руку. – Я тоже вернусь. Мой поезд давно ушел.

– Нет. Мне дорога в Бедмут; там я переночую, если, конечно, доберусь.

– Уже слишком поздно, и вам не найти ночлега. Открыта будет разве что гостиничка рядом с вокзалом, где вы точно не пожелаете остаться до утра. Впрочем, если вы настроены столь решительно, я провожу вас туда. Не могу бросить вас. Не годится вам идти одной – это против приличий.

Мисс Бенком настаивала, и они тронулись в путь сквозь гнусавое завывание ветра, сквозь брызги прибоя. Морские волны дыбились слева от них, почти касались их, наступая справа – Джоселин и мисс Бенком словно уподобились детям Израиля[11]. Между ними и взбесившейся водной стихией был только узкий галечный пляж; каждая прибойная волна сотрясала землю, с зубодробительным скрежетом вода тащила за собой обкатанные камешки, а брызги, вздымаясь вертикально, обрушивались на головы путников. Массы морской воды лились сквозь галечную «стену» и ручьями стекали на тропу, чтобы устремиться обратно в море. «Остров» и впрямь сделался островом.

До сих пор наши герои не осознавали в полной мере, насколько мощна стихия. А между тем немало пеших путников было погублено морем, которое, внезапно пробивши брешь в галечной «стене», выплескивалось и утаскивало человека в свою утробу. Казалось, море обладало сверхъестественной силой – раздавшись надвое, могло сомкнуть волны и опять сделаться цельным, будто сатана, разрубленный мечом архангела Михаила – тот, чья «эфирная ткань» срослась, ибо «разъятой не дано ей оставаться долго»[12].

Даром что накидка мисс Бенком лучше защищала от ветра, чем одежда Джоселина, именно мисс Бенком подвергалась большей опасности. И невозможно было для нее не принять помощь молодого человека. Сначала он взял ее под локоть, но ветер отбросил путников друг от друга с той же легкостью, с какой разорвал бы двойной черенок парочки вишен. Тогда Джоселин крепко обхватил мисс Бенком за талию – и она этому не воспротивилась.

* * *

Приблизительно в это время – может, чуть раньше, может, чуть позднее – Джоселин ощутил, как в нем расцветает чувство, которое впервые дало о себе знать еще под лереттом, вблизи новой подруги, в миг, не зафиксированный разумом. И он встревожился; он даже испытал страх. Ибо, несмотря на юность, имел достаточно опыта, чтобы сообразить: Возлюбленная, очень возможно, изменит место пребывания. Впрочем, этого пока не случилось; пока Джоселин шагал, дивясь мягкости и теплу женского тела под меховой накидкой, под своей ладонью. Оба вымокли до нитки; сухими оставались только левый бок мисс Бенком и правый бок Джоселина – влага не коснулась сих частей по причине тесноты объятия.

Так они добрались до железнодорожной паромной переправы. Здесь стихия не могла разгуляться в полную силу, однако Джоселин по-прежнему обнимал мисс Бенком и убрал руку, лишь когда она попросила его об этом. Они миновали руины замка; «остров» остался далеко позади, а наши путники, миля за милей, стали продвигаться к курортному городку, в который и вступили около полуночи, перейдя мост; оба были мокрехоньки.

Джоселин, жалея свою спутницу, не мог не восхищаться ее упорством. Теперь уже их защищали от ветра ряды домов, и до нового железнодорожного вокзала (ибо в те дни он был новым) они добрались без затруднений.

Как и предупреждал Джоселин, для ночлега была доступна только крошечная гостиничка без права на торговлю спиртными напитками, где люди дожидались утреннего почтового дилижанса и встречали суда, пересекающие Английский канал. Джоселин и мисс Бенком постучались; ответом был скрежет отодвигаемого засова. И вот они уже стоят в коридорчике, освещенном газовой лампой.

Тут-то Джоселину и открылось: его спутница, хоть и статная, и высокая – почти такого же роста, как он сам, – на самом деле еще только приблизилась к порогу расцветающей женственности. Что до лица, оно потрясало, однако не столько красотой, сколько горделивостью; ветер, дождь и морские брызги придали щекам оттенок лепестков самого яркого пиона.

Мисс Бенком оставалась тверда в намерении ехать в Лондон первым же поездом, и Джоселин смирился с ролью советчика по мелким бытовым вопросам.

– В таком случае, – сказал он, – вам следует подняться в номер и отдать вещи прислуге, чтобы развесила их у огня. Сделайте это немедленно, иначе к утру ваша одежда не высохнет. Я прослежу за этим и велю принести вам ужин.

Она согласилась, не явив, однако, никаких признаков благодарности; когда она ушла наверх, Пирстон распорядился насчет ужина. Заказ приняла заспанная девица, чья должность в этом заведении называлась «ночной портье». Сам Пирстон был голоден как волк; он подсел к камину и взялся за еду, чтобы совместить процесс насыщения с процессом сушки платья.

Сначала он был в сомнении – что ему предпринять? Затем решил остаться в гостинице до утра. В шкафу нашлись пледы и домашние туфли; с их помощью Пирстон силился устроиться с мало-мальским комфортом, когда в залу спустилась горничная, неся целую охапку сырой женской одежды.

Пирстон подвинулся, давая ей место у камина. Горничная опустилась на колени и протянула к огню руки, на которых был распялен некий предмет – часть экипировки Юноны, расположившейся на втором этаже. Живо сформировалось и поползло к потолку облако пара. Молоденькая горничная, бедняжка, клевала носом, встряхивалась и вновь задремывала в своей неудобной позе.

– Спать хочется, да, милочка? – осведомился Пирстон.

– Ужас как хочется, сэр: я с утра на ногах. Когда гостей нету, я вон там ложусь, в смежной комнате, на топчанчике.

– Ну так я вас избавлю от напасти. Укладывайтесь на свой топчанчик, будто гостиница пуста. Я сам просушу одежду и сложу стопкой, а вы утром отнесете ее молодой леди.

С благодарностями «ночной портье» удалился в смежную комнату, и вскоре до Пирстона донеслось посапывание. Тогда Джоселин занялся делом: стал расправлять и сушить у огня одежду мисс Бенком. От мокрой ткани шел пар, и, чем гуще он делался, тем более и более Джоселин впадал в мечтательность. Вернулось ощущение, кольнувшее его еще там, меж морских валов: Возлюбленная меняла место обитания – переселялась в тело, еще недавно облаченное в эти вот юбки, сорочку и прочее.

Через десять минут Джоселин был уже без ума от мисс Бенком.

А как же малютка Эвис Каро? О ней Джоселин думал теперь иначе.

Он отнюдь не был уверен, что вообще видел в Эвис, подруге детства и отрочества, истинную Возлюбленную, хоть и желал этой девушке всяческого благополучия. Впрочем, любовь тут больше не играла роли, ибо дух, флюид, идеал, он же – Возлюбленная, тайком покинул тело той, что была далеко, и обосновался в той, что спала этажом выше.

Эвис нарушила обещание дойти с Джоселином до руин замка – надумала себе бог весть чего, струсила. Однако сам Джоселин, оказывается, еще в большей степени, чем его невеста, изжил «островные» предрассудки относительно целомудрия – и это явилось неожиданным последствием фантазий малютки Эвис.