Сгустились ранние октябрьские сумерки, а Джоселин все сидел над телом миссис Пирстон. Эвис скрылась бог весть куда, и он, как ближайший друг семьи, взял на себя печальные хлопоты, связанные со смертью ее матери. Больше заняться этим было некому: из двух братьев миссис Пирстон один давным-давно утонул в море, другой эмигрировал; кроме Эвис, у нее был еще ребенок, но он умер в младенчестве. Друзей же она сама оттолкнула, когда стал сбываться ее план с замужеством Эвис и верх взяли тщеславные упования. Впрочем, Эвис Вторая начала чуждаться земляков еще с того самого дня, когда Джоселин в лондонской мастерской сделал ей предложение. Не будучи вправе принять эту честь, она смирилась с ролью жены владельца каменоломни (каковую роль, опять же, обеспечил ей благодетель), но впечатление от страстной мольбы прославленного скульптора было неизгладимо. Отныне Эвис Вторая ассоциировала свою особу с высоким искусством ваяния, а не с низменным ремеслом – добычей камня; разумеется, простительная слабость для женщины. А вот чего она не могла уразуметь, так это неприязни своей дочери к Джоселину, ведь в ее глазах он был не старше, чем в тот незабываемый день.
Джоселин сидел в потемках, а призрачные формы былых пристанищ Возлюбленной слетались к бездыханному телу своей сестры. Печальная вереница виделась Джоселину на стене – вот так же Эней созерцал троянских женщин на стенах Карфагена[50]. Многие инкарнации Джоселин увековечил в погрудных скульптурных портретах или в полный рост, но сейчас ни одна не казалась ему идеалом, а помнилась только как слабое, несовершенное, зависимое от обстоятельств создание. Потом он очнулся; голоса стали затихать, образы разлетелись. Он снова был один.
Сделаться объектом насмешек он не страшился – напротив, он с готовностью устранил бы заблуждения, которые могли привести к насмешкам. Но как раз это было невозможно. Никто никогда не узнает правды о Джоселине Пирстоне, не уразумеет, за каким таким призраком он всю жизнь гонялся, что именно ускользало от него, терзало и мучило; чьей воле он был покорен, как ведомый в парном танце, и что наконец-то нашел в девушке, которая бросила его – ибо сейчас, когда рана была совсем свежа, Пирстон искренне верил: да, именно в Эвис Третьей его идеал и скрывался. Нет, не похоть двигала Пирстоном; никогда он не преклонял колен перед этим низменным позывом. Ни одна женщина не была им поругана, хотя страсть он испытывал ко многим. И никому не догадаться, что в основе его чувства лежало стремление окружить Эвис нежной заботой и что брак с нею он рассматривал как исполнение воли судьбы, пусть и отложенное на сорок лет, но тем более овеянное блаженным восторгом. А что увидит общество? Расчет старого эгоиста, который затягивает в свои сети юную деву.
Жизнь больше не казалась Пирстону бесконечными исканиями художника; искания переродились в погоню за призраками. Пирстон рад был бы прямо сейчас, раз уж рухнуло остальное, стряхнуть и этот морок. Ему хотелось уснуть и проснуться свободным от мук творчества или спровоцировать какое-нибудь событие, которое положит конец его рабскому служению идеальной красоте.
Таким мыслям он предавался, пока не стало совсем темно и служанка не принесла лампу. За окнами дул сырой ветер, плавучий маяк на дальней отмели имел вид жалкий и заброшенный. Мучительное одиночество было нарушено звонком в дверь.
До Пирстона донесся женский голос. Интонации показались ему знакомыми. Эта надменная отстраненность была характерна лишь для одной особы и когда-то имела над ним власть. Между тем в холле шли расспросы, и через минуту Пирстону доложили, что явилась леди, которую он, вероятно, захочет видеть.
– Кто она? – осведомился Джоселин.
Служанка на миг замялась.
– Миссис Леверр, мать… молодого джентльмена, который… с которым сбежала мисс Эвис.
– Я сейчас спущусь.
Он прикрыл лицо мертвой Эвис и пошел вниз по ступеням. «Леверр», – повторил он про себя. Имя это не было ново. Пирстон слыхал его в Риме, от американских путешественников; он тогда рассудил, что речь о Марсии Бенком.
И прошлое озарилось для Пирстона. Проступили многие полузабытые подробности. Что до настоящего, посетительницу он нашел в гостиной. Она не откинула вуали; экипаж, который ее привез, ждал у ворот. Однако при тусклом свете Пирстон не мог толком разглядеть ее.
– Мистер Пирстон?
– Да, это я.
– Вы представляете интересы покойной миссис Пирстон?
– Да, хоть я ей и не родственник.
– Знаю… Я – Марсия – через сорок лет.
– Я так и думал, что это ты. Надеюсь, с нашей последней встречи межи твои прошли по прекрасным местам[51]? Но скажи, почему ты выбрала именно это время, чтобы отыскать меня?
– Да потому, что твоя невеста сбежала нынче с моим приемным сыном, у которого, кроме меня, никого нет из родни.
– Об этом я догадывался, когда спускался к тебе. Но…
– Я навожу справки – это естественно в данной ситуации.
– Конечно. Давай возьмем себя в руки и для начала закроем дверь.
Марсия уселась, и вскоре Пирстон узнал, что совокупность былых и нынешних обстоятельств не случайна. Если миссис Пирстон перетолковывала со своей сиделкой лишь собственные домыслы и обрывки слухов, то Джоселин смог узнать о Марсии все как есть, притом из первых рук. По смерти разорившегося отца она осталась без средств и обвенчалась со своим давним воздыхателем с острова Джерси, который незадолго до того овдовел и нуждался в доброй няне и нежной матери для малютки-сына. Через несколько лет умер и он сам, а Марсия воспитывала пасынка на тот куда как скромный капитал, что был в ее распоряжении. Сначала мальчик учился там же, на острове Джерси, в его столице Сент-Хелиере, затем – в Париже; Марсия ничего для него не жалела. Наконец, он стал учителем французского в Сэндбурнской школе. А потом они прибыли на «остров» с целью навести справки о Джоселине Пирстоне («отчасти потакая сантиментам», как выразилась Марсия, и докончила: «Я желала знать, что сталось с человеком, с которым я в горячке первой молодости сбежала и за которого не вышла из упрямства»). Тогда-то она и ее пасынок и познакомились с миссис Пирстон и Эвис Третьей.
На слове «упрямство» Джоселин отвесил поклон.
– Вот так наши дети и сблизились, – подытожила Марсия, – так между ними вспыхнуло чувство.
Затем она пустилась рассказывать, как юная Эвис убеждала (и убедила) мать в том, что ей необходимы уроки французского, узаконив и облегчив встречи с молодым Леверром. Марсия никогда не мешала их любви. Она об этом и не помышляла, ведь за последние годы, полные горестей, в ней родился интерес к имени, которым она побрезговала в юности, когда кичилась туго набитым кошельком. Она стала возражать против встреч пасынка с Эвис, только узнав, что миссис Пирстон спит и видит дочь супругой Джоселина. Но тут уж поздно было душить чувство – слишком оно окрепло. В последнее время Генри болел, ночевать домой не пришел – Марсия места себе не находила от тревоги. Да, ей передали записку, но Генри сообщил только, что намерен немедленно жениться на Эвис. Куда отправились беглецы, Марсия понятия не имела.
– Что ты собираешься делать? – спросила она.
– Ничего; что тут поделаешь? Точно так же я поступил с бабушкой Эвис, вот Время со мной и поквиталось.
– Ты бросил ее ради меня.
– Да. А теперь ее внучка бросила меня ради твоего сына.
Марсия надолго задумалась. Наконец, она решительно встала.
– Разве мы не можем хотя бы узнать, куда они направились – ну и прочие подробности?
– Да, да, конечно. Идем.
И вот уже Пирстон, словно во сне, шагает рядом с Марсией, связанный с нею общей целью. И делает открытие: оказывается, практически каждый «островитянин» знал о влюбленных больше, чем было известно ему самому.
На углу, к примеру, местными обсуждался как раз нынешний случай. Прямых высказываний не было, но Пирстон и Марсия, оба владевшие «островным» диалектом, легко поняли смысл: едва рассвело, рыбаки недосчитались одного леррета в бухте, а когда поползли слухи о побеге, стало ясно, что леррет умыкнула влюбленная парочка.
Бессознательно Пирстон свернул на тропу, ведшую к той самой бухте; он даже не подумал, что Марсия последует за ним. Хотя сумерки были гуще, чем во время спуска Эвис и Генри Леверра, Пирстон двигался уверенно, пока не оказался у воды.
– Это ты, Джоселин?
Вопрос задала Марсия. Она шла за Пирстоном и была уже на полпути к бухте.
– Я, – откликнулся Пирстон, вскользь отметив, что Марсия впервые назвала его по имени.
– Я тебя не вижу, а дальше идти боюсь.
Она боится идти дальше. Не так думал о ней Пирстон все эти годы. До этой секунды он видел Марсию прежних времен – по-королевски надменную, не ведающую поражений. Узнав о ее слабости, он вдруг пожалел ее, вернулся и в потемках нашарил ее руку.
– Я сведу тебя вниз, – сказал он, да так и сделал.
Они застыли на берегу. Море лежало перед ними, и светил плавучий маяк, словно напрочь позабыв о беглецах.
– У меня сердце не на месте, – призналась Марсия. – Как ты думаешь, им удалось добраться до берега?
– Удалось, – ответил кто-то третий.
Это был лодочник, куривший возле сарая. Он сообщил Марсии, что беглецов подобрал плавучий маяк и по их просьбе доставил на «большую землю», а дальше они пошли пешком к вокзалу и сели в поезд, который следовал в Лондон. Эта информация достигла «острова» буквально час назад.
– Значит, завтра утром они поженятся! – воскликнула Марсия.
– Это к лучшему. Сожаления излишни, Марсия. Твой сын только выиграет. Я близких родственников не имею, а дальние – очень-очень дальние, среди которых и отец Эвис – сосредоточены здесь, на «острове». Так вот, я немедленно предприму шаги для того, чтобы Эвис стала достойной партией твоему сыну. А что касается меня… Я на этом свете малость зажился.