Миссис Пирстон промаялась без сна почти всю ночь, но скрыла данный факт; ни намека не допустила она и на то, что было столь болезненно очевидно ей самой, а именно: изнеможение спровоцировано тревогой и дурными предчувствиями относительно свадьбы, которой она жаждала всем сердцем.

В тот краткий промежуток времени, на который ей удалось задремать, в комнату вошла ее дочь. Но миссис Пирстон не придала этому значения, ведь Эвис заглядывала к ней по нескольку раз за ночь. Миссис Пирстон только пробормотала:

– Мне лучше, родная. Больше не надо заходить. Ложись в постель.

Но ход ее мыслей изменился. Нет, миссис Пирстон не опасалась, что толкает Эвис на неверный шаг. Она по-прежнему была уверена, что не смогла бы лучше распорядиться судьбой дочери. И то сказать: все девушки «острова» завидовали ее Эвис, ибо Джоселин выглядел куда моложе своих лет, и вообще был красив, и его родословная, как и точные цифры его капитала, унаследованного от отца, были отлично известны «островитянам». Знали они и другое: отцовских денег не хватило бы, чтобы подняться в «большом мире» так высоко, как поднялся Джоселин Пирстон – то есть взлету посодействовал его художественный дар.

Однако Эвис имела слабость: была склонна обнадеживать местных юношей в их ухаживаниях. Миссис Пирстон об этом знала и теперь не могла не поздравлять себя с победой: дочь явила небывалое послушание. К слову, всем, кроме, пожалуй, самой Эвис, Джоселин казался самым романтичным воздыхателем. Действительно, случалось ли, чтобы мужчина был столь верен одной семье; это ли не романтика в чистом виде? Отвергнув Эвис Первую, будучи отвергнутым Эвис Второй, он жаждал стать плотью единой с Эвис Третьей; поистине выбор истинного художника и нежного любовника, и лишь слепец не оценил бы по достоинству это стремление.

Эвис Вторая, думалось вдове, едва ли отвергла бы Пирстона тогда, в лондонской мастерской, много лет назад, если бы судьба распорядилась иначе, и к моменту страстного признания она не была бы уже тайно связана с другим мужчиной.

Однако в итоге все обернулось к лучшему. «Боже мой! – шептала миссис Пирстон той ночью, – я, когда к нему писала, на такой исход особо и не рассчитывала!»

Когда брак будет заключен честь честью, что за триумф ожидает миссис Пирстон; поистине кульминация всей ее жизни! Она, которая родилась в скромном коттеджике, в семье владельца небольшой каменоломни; она, которую судьба низвела до стирки чужого белья и прочей черной работы; она, которая столь опрометчиво, по страсти, вышла замуж (правда, спасибо Джоселину, брак улучшил ее положение), увидит, как дочь ее сделается хозяйкой богатого дома, вольется в изысканное общество и на всю жизнь будет защищена от невзгод – иными словами, обретет счастье, провороненное матерью.

Такими мыслями будоражила себя миссис Пирстон той тягостной ночью. В конце концов, дойдя до крайней степени возбуждения, она решила, что уже наступило утро, ибо дом как будто ожил; во всяком случае, из комнаты Эвис до нее долетали звуки разговора. Но часы показывали только пять, и свет зари еще не брезжил. Больную лихорадило, да так, что дрожал полог ее кровати. Она сама накануне заявила, что прекрасно переночует одна, но теперь позвонила в колокольчик, и явилась сиделка – все та же Рут Стоквул, соседка; миссис Пирстон знала ее преотлично, а самой Рут была известна история хозяйки.

– Что-то на сердце муторно, – заговорила вдова. – Вроде Бекки уже одевает мисс Эвис в свадебное платье?

– Куда там, мэм, – в такую-то рань! Никто еще не подымался в доме, но я вам сейчас принесу позавтракать.

Подкрепившись, миссис Пирстон продолжала:

– Ох, боюсь я, что Эвис за него не выйдет. Дурная мысль, а так в голове и крутится! Он ведь старше моей дочки.

– Верно, старше, – подтвердила Рут. – Только, по-моему, теперь ничего свадьбе не помешает.

– У Эвис сердечко-то уже трепетало, во всяком случае, один парень, двадцати пяти лет, сильно был ей по нраву. И как-то подозрительно она затаилась – нет чтобы побушевать или хоть выплакаться! А она вроде даже довольная. Но я-то знаю: не забыла она того своего дружка.

– Это вы об том французике, об мистере Леверре, который из Сэндбурна? Доходили и до меня слухи. Только не было меж ними ничего такого.

– Я и не думаю, что было. Только мне кажется, вчера вечером она с ним видалась. Может, только попрощаться бегала и книжки ему вернуть; да лучше бы она вовсе его не встречала. Уж больно он пылкий, ну прямо огонь; как бы беды не наделал. И никакой он не француз, хоть во Франции и жил. Отец его родом с Джерси, джентльмен; овдовел рано и женился на женщине из наших, с «острова». Потому-то парень тут как дома.

– Кой-что и я слыхала. Ейная фамилия Бенком была до замужества – мачехи-то. Болтали об ней в свое время, ох болтали.

– Потому что ее отец тут, на «острове», считай, все каменоломни под себя подмял. Нынче-то про это позабыли. Он дело оставил, когда я еще и на свет не родилась. А матушка мне рассказывала, что эта Бенком была красивая и хотела нашего мистера Пирстона заарканить и даже малость оскандалилась. Потому и уехала путешествовать с отцом, да только он разорился, уж не знаю как. А через несколько лет ей возьми да и встреться этот джерсиец, мистер Леверр; говорят, он по ней томился, когда она юной девицей была. А сынка его она вырастила, как родного.

Миссис Пирстон замолчала, но вопросов от Рут Стоквул не последовало, и она продолжила излияния:

– А вот как оно вышло, что мисс Эвис познакомилась с молодым Леверром. Когда старый Леверр помер, вдова с Джерси перебралась в Сэндбурн, и взбрело ей явиться сюда разузнавать про мистера Джоселина Пирстона. Пришла она с пасынком, да прямо ко мне – ведь моя фамилия тоже Пирстон. Так знакомство и состоялось. Потом, когда Эвис в Сэндбурне последний год доучивалась, они с молодым Леверром тайно встречались. Он в школе французский вел, да и сейчас, наверно, там работает.

– Хоть бы она его позабыла. Не такая уж он хорошая партия.

– Будем уповать на это… А теперь я немножко посплю.

Рут Стоквул вернулась к себе в комнату, сообразила, что у нее в запасе еще целый час, легла и вскоре уснула. Ее кровать стояла возле тонкой стенки, сразу за которой была лестница. В какой-то момент Рут Стоквул очнулась: ей послышалось, как с другой стороны чьи-то руки шарят по этой стенке, словно по лестнице кто-то спускается чуть ли не ощупью. Впрочем, может, это был сон. Шорохи смолкли, но через несколько секунд Рут Стоквул либо увидела во сне, либо вообразила, будто щелкнул замок и скрипнула, открываясь, задняя дверь.

Глубокий сон уже почти сморил Рут Стоквул, когда все повторилось: снова по тонкой стенке, прямо на уровне ее головы, шарили чьи-то пальцы, снова кто-то продвигался вниз по ступеням, снова была с предосторожностями открыта и закрыта задняя дверь, и снова воцарилась тишина.

Сон как рукой сняло. Услышь Рут Стоквул странные звуки единожды, она решила бы, что это горничная встала ни свет ни заря; другой вопрос, почему она пробирается по лестнице без лампы? Однако повторение в корне меняло дело. Для повторения Рут Стоквул не находила объяснений. Она вылезла из постели, подняла жалюзи. Небо с восточной стороны едва-едва зарозовело – еще даже не погасили плавучий маяк на отмели. Но уже можно было различить в палисаднике кусты бересклета на фоне белой каменной ограды и ленту тракта, что пролег, виясь, к северным воротам «Замка Сильвания», а оттуда тянулся, огибая деревню и скалы, прямо к Мыску. И вот на этом-то тракте смутно маячили две фигурки – одна двигалась чуть впереди, другая быстро нагоняла ее. Может, это каменотесы, подумала Рут Стоквул; или смотрители маяка с юга идут, или рыбаки только что вернулись с ночного лова. Не было никаких причин связывать эти две фигурки со странными звуками в доме, поэтому Рут выбросила происшествие из головы и вернулась в постель.

* * *

Джоселин обещал нанести ранний визит с целью справиться о самочувствии миссис Пирстон, ведь ему, в отличие от Эвис, было очевидно, что миссис Пирстон совсем плоха. Последующие события заставили его иначе расценить увиденное из окна в то же утро. Одеваясь, Джоселин рассеянно наблюдал за группкой лодочников – те стояли на скалистом берегу, над деревней, и с большим интересом глядели на море, на некую точку – определенно, лодку – в изрядной дали от уэссекского берега. В половине девятого Джоселин вышел из гостиницы и направился прямо к дому миссис Пирстон. Чем ближе он подходил, тем очевиднее становилось: в доме и впрямь неладно, первое впечатление не обманчиво. Ворота и парадная дверь, а также два окна были распахнуты, хотя на всех остальных окнах жалюзи еще не подняли. В целом дом имел сходство с человеком, который выставлен на посмешище, только-только это сообразил и в недоумении разинул рот. Не дождавшись ответа на свой стук, Джоселин вошел. В столовой еще и не думали накрывать к завтраку. «Миссис Пирстон умерла», – была первая мысль Джоселина.

Тут послышались шаги на лестнице, и вошла Рут Стоквул; в ее руке трепетало вскрытое письмо.

– О, мистер Пирстон, мистер Пирстон! О, Господь Вседержитель!

– Что? Миссис Пирстон…

– Нет, нет! Мисс Эвис – она сбежала! Сбежала! Сами прочтите, сэр. Это у ней в спальне нашлось; с ума она всех нас сведет!

Джоселин взял письмо и с недоумением увидел, что над ним потрудились двое. Первая часть была написана почерком Эвис.

«ДОРОГАЯ МАМОЧКА,

Простишь ли ты меня когда-нибудь за то, что я сделала, ведь мой поступок выглядит столь вероломным! Однако верь: до сегодняшней ночи я и не помышляла обманывать тебя и мистера Пирстона.

Вчера вечером, в десять часов, я отправилась, как ты могла догадаться, к мистеру Леверру; я хотела взглянуть на него напоследок и вернуть ему книги, письма и маленькие подарки. Я прошла лишь несколько шагов – до замка Лука и Стрелы, условленного места нашей встречи, – ведь мистер Леверр не мог сам нанести мне визит. Он ждал меня, но я обнаружила, что он едва жив. Он был болен; несколько дней он провел в постели в доме своей матушки, но поднялся ради прощания со мной. Однако путешествие вымотало его. Мы оставались среди развалин до полуночи, но мистеру Леверру не делалось лучше. Он не смог бы вернуться домой; он прошел бы от силы несколько ярдов. Мама, я старалась, правда старалась побороть любовь к нему, но я люблю его, и я не смогла бросить его среди руин, ведь он неминуемо умер бы. Поэтому я помогла ему добраться до нашего дома; я почти несла его на плечах. Мы вошли через заднюю дверь. Он почувствовал себя немного лучше, но нельзя ведь было ему оставаться на виду, вот я и провела его наверх, в спальню, приготовленную для мистера Пирстона на случай, если он решил бы заночевать у нас. Я уложила мистера Леверра в постель и принесла ему бренди и твой тонизирующий эликсир. Ты видела, как я входила к тебе в комнату, или ты спала?

Всю ночь я сидела с мистером Леверром. Мало-помалу ему стало легче, и тогда мы заговорили о том, что нам теперь делать. Хоть я и намеревалась забыть о нем, меня не отпускало чувство, что я теперь не могу стать женой другого мужчины, а должна выйти за мистера Леверра. И мы решили пожениться немедленно, пока нам не помешали. Поэтому еще затемно мы покинули дом, чтобы сочетаться браком вдали от этих мест.

Передай мистеру Пирстону, что это не запланированное бегство, а следствие случайности. Я искренне раскаиваюсь, ведь он может подумать, что я обманывала его с самого начала. Это не так. Я бы вышла за него замуж из послушания, даже не любя его. Но возникла надобность приютить моего Возлюбленного; думаю, это неспроста. Господь уберег меня от поступка, который, как я теперь убеждена, был бы ошибкой.

Твоя любящая дочь

ЭВИС»

Вторая часть была написана мужским почерком:

«Дражайшая матушка (ибо вы скоро станете для меня матушкой)! Эвис подробно объяснила, как это вышло, что я теперь не могу уступить ее мистеру Пирстону. Я уверен, что умер бы, если бы не воспользовался комнатой в вашем доме нынче ночью и если бы ваша дочь не ухаживала за мной, как нежная сиделка, в эти темные и мрачные часы. Мы любим друг друга с невыразимой силой, а поскольку мы существа из плоти и крови, нам нельзя откладывать свадьбу, даже если наши близкие против. Прошу вас переслать записку, которую я прилагаю к настоящему письму, моей матушке. Я лишь объяснил ей свой поступок.

С глубочайшим почтением,

Всегда ваш,

ГЕНРИ ЛЕВЕРР»

Джоселин повернулся к окну.

– Миссис Пирстон чудились ночью какие-то голоса, но она, ясное дело, решила, что это во сне. Еще она помнит, как мисс Эвис вошла к ней в комнату – был час ночи – и стала возиться у столика с лекарствами. Вот что значит тихоня! Ухажер все время в паре ярдов от матушкиной спальни, в гостевой комнате, да на свежайшем белье, которое для вас, сэр, постлано было! Это наши лучшие простыни, сэр, самые красивые; мы их розмарином перекладывали для аромату. Воистину, сэр, выходит, будто вы сами свое место, постель свою, другому уступили, молодому!

– Не вините влюбленных; не надо! – произнес Джоселин ровным голосом. – Главное, не вините Эвис. Ведь я… Я точно так же поступил с ее бабушкой… Она сбежала! Не скрывайте этого. Сообщите всем на «острове»; скажите, что жених явился за своей невестой, но не нашел ее в доме. Скажите всем, что она сбежала. Все равно рано или поздно люди узнают.

Одна из служанок, выждав паузу, пролепетала:

– Нет, сэр, мы этого делать не станем.

– Как… Почему?

– Мы любили мисс Эвис, что бы там за нею ни водилось.

– Вон оно что, – протянул со вздохом Джоселин. Ему стало понятно: те служанки, что помоложе, тайно держали сторону Эвис.

– Как восприняла новость ее матушка? – спохватился Джоселин. – Она уже проснулась?

Миссис Пирстон толком и не спала; когда же, по суматохе в доме, она сделала вывод о случившемся, ее сознание помрачилось, а речь стала бессвязной, как в бреду. Однако за несколько минут до того, как явился Джоселин, миссис Пирстон вдруг затихла, словно исчерпав последние силы.

– Пустите меня к ней, – сказал Джоселин. – И пошлите за доктором.

По дороге к больной ему пришлось миновать комнату Эвис, и он заметил, что узкая постель аккуратно заправлена – значит, в ней никто не спал. Дверь гостевой комнаты была распахнута, а в углу стояла трость – его собственная.

– Кто ее принес? – спросил он.

– Мы ее здесь нашли, сэр.

– Ну конечно; я сам ее отдал. Как это на меня похоже – играть в чужую игру!

Это был последний выплеск горечи, который позволил себе Джоселин. Он шел к спальне миссис Пирстон; перед ним почти бежала Рут Стоквул.

– Мистер Пирстон здесь, мэм, – услыхал он.

Больная не отреагировала, и Рут Стоквул бросилась к ее постели.

– Что это с ней, мистер Пирстон? Господи, что это значит?

Эвис Вторая лежала пластом – в той же позе, в какой ее оставили; но на губах ее не теплилось дыхание, а застывшие черты хранили ровно то же выражение, какое помнилось Пирстону с давних пор, когда юная Эвис наводила порядок в его мастерской. И он понял: это – смерть, даром что последний вдох явно был сделал Эвис всего несколько минут назад.

И тут выдержка подвела Рут Стоквул.

– Это все через потрясенье! Не снесла она дочкина побега, сэр! Мисс Эвис родную мать угробила!

– Не произносите столь страшных слов! – остерег Джоселин.

– Да ведь она мать ослушалась, и какую мать – предобрейшую! Бедняжка миссис Пирстон, как она об свадьбе-то об энтой сердечко надрывала! А мы-то!.. Не скрыли от ней, не сумели! До чего дети пошли неблагодарные! Ох и раскается эта девчонка за нынешнее – горько раскается!

– Нужно вызвать доктора, – машинально произнес Пирстон и поспешно вышел.

Доктор подтвердил то, что уже знали Пирстон и Рут Стоквул, и добавил: смерть наступила вследствие шока от дурных вестей, притом же сердце больной, и без того слабое, было измотано тревогами по поводу свадьбы. Производить вскрытие он счел излишним.

* * *

Две смутные фигурки, которые видела Рут в предрассветной мгле, кое-как добрались до пустоши у северных ворот «Замка Сильвания». Именно здесь основная дорога разветвлялась, именно отсюда начинала свой бег к руинам узкая тропа. Ни слова не было сказано между путниками. Мужчина шел с трудом, женщина поддерживала его. На развилке они остановились и надолго замерли в поцелуе.

– Придется пешком проделать весь путь до Бедмута, иначе нас обнаружат, – печально сказал мужчина. – А мне и «остров» не пересечь – даже с твоей помощью, дорогая. Один только спуск тянется целых две мили.

Женщина, даром что была охвачена дрожью, попыталась утешить своего спутника.

– Если бы у тебя хватило сил, мы дошли бы до Стрит-ов-Вэллз, где живут мои знакомые. Но послушай: мы ведь можем прямо отсюда спуститься к морю. На берегу есть лодки – я сама вчера видела. Мы проплыли бы вдоль берега к северу, а уж там до вокзала совсем недалеко. Море тихое, течение для нас попутное – нам даже грести не придется, вода все сделает сама. Я раньше часто так плавала.

Других вариантов не было, и влюбленные, сойдя с основной дороги, начали спуск в теснину, которая, огибая крепостную стену, играла роль оборонительного рва.

В полной тишине звуки собственных шагов (пусть и легчайших) возвращались к путникам, отражаемые плоскостями отвесных скал, и словно хлестали наотмашь. Еще немного – и путники выбрались из теснины в том месте, где утесы были пониже. Справа они увидели тропу, что вела вниз, к укромной бухте – единственному месту на этом отрезке берега, удобному для судов. Некогда это была оживленная пристань, вот почему здесь построили внушительные сооружения, в том числе собор Святого Павла.

Две робкие, едва видимые фигурки начали спуск; одна из них, судя по всему, знала местность достаточно хорошо – в отличие от своего спутника, она не цеплялась за естественную стену с правой стороны. Мало-помалу они добрались до воды (оба тяжело дышали) и прошли несколько ярдов по гальке, которая имелась только на этом участке скрытого от глаз пляжа. В целом впечатление было, что в течение суток сюда нечасто заглядывают люди. На берегу лежали лерреты – два-три рыбачьих и парочка других, меньших по размеру; тут же был грубо сработанный слип для спуска лерретов, а поодаль – лодочный сарай из просмоленных досок. Общими усилиями влюбленные столкнули в воду самый малый леррет и забрались в него.

Молчание нарушила девушка:

– А где вёсла?

Молодой человек тщетно шарил по дну.

– Я забыл проверить, на месте ли они! – наконец, выдохнул он.

– Не иначе, вёсла заперты в сарае. Нам только и остается, что использовать руль и довериться течению!

А течения в тех местах коварные. Одно из них действительно стремится к северу, тут девушка не ошиблась; но она не учла, что на определенном отрезке пути проявляет себя обратное течение, прозванное моряками Южанкой. Причина – в изломанности береговой линии к востоку и к западу от Мыска, который представляет собой место встречи двух подводных потоков. Устремляясь на юг, они омывают «остров» с обеих сторон и сливаются воедино у самой южной точки, но тут к ним присоединяется еще и приливное течение. Вот отчего воды на этом участке неспокойны даже в штиль, и вот откуда название «Котел».

И вот почему, даром что прибрежное течение стремилось к северу – то есть к судам на рейде и к «большой земле» – побережью графства Уэссекс, Южанка на полной мощности мчалась к Мыску, чтобы влиться в Котел. Утлая лодчонка с влюбленной парой оказалась на пути Южанки; не в силах выбраться из потока, который был шириной со среднюю реку, влюбленные только и могли, что таращить глаза на серые скалы, оказавшиеся совсем рядом, да на хмурое чело «острова», который удалялся от них.

Затем они беспомощно уставились друг на друга; правда, настоящего страха не было в их взглядах, ведь юность верует в долгую жизнь. А между тем качка усиливалась: леррет побрасывало все выше и роняло все ниже. Случались и толчки волн в борта, и резкие обороты, так что плавучий маяк – единственный ориентир среди разгула стихии – оказывался то справа, то слева от пассажиров леррета. Но они видели: носом ли, кормой ли вперед, а их суденышко неумолимо уносит к югу.

Тут молодого человека осенило. Он выхватил носовой платок и поджег его. Девушка дала ему свой платок, который послужил той же сигнальной цели. Из топлива при них оставался только зонтик, прихваченный девушкой; молодой человек раскрыл его и держал за рукоять, пока он полыхал, пока не был сожран пламенем.

К тому времени рассвело, и плавучий маяк стал четко виден. Через несколько минут после сожжения платков и зонтика цветные огни с этого судна возвестили влюбленным, что их сигнал заметили. Они упали друг другу в объятия.

– Я знала, что нам не суждено утонуть! – молвила Эвис; она была близка к истерике.

– И я тоже, тоже это знал, – подхватил молодой человек.

Итак, с первыми лучами солнца на выручку была отправлена шлюпка, и незадачливых беглецов подобрала громадина с белой надписью по красному борту.