В предвкушении женитьбы Пирстон обзавелся новым краснокирпичным домом, какие характерны для Кенсингтона; при доме была мастерская размером с амбар эпохи Средневековья. Далее, сговорившись со старшей Эвис, чье здоровье несколько улучшилось, Пирстон пригласил мать и дочь к себе на пару недель. Он мыслил дать пищу воображению своей невесты: на «острове», где сам он был гостем, это не представлялось возможным, а здесь, в Лондоне, юная Эвис займется обустройством и меблировкой особняка, увлечется и, глядишь, искренне захочет стать в нем хозяйкой.

Время для такого визита Пирстон выбрал очень удачно: в Лондоне было «затишье», а значит, царили покой и безмятежность. Заказы оформлялись легко и быстро; крупнейшие коммерсанты проявляли к Пирстону и его гостям такое внимание, словно в их фирмы никогда еще не обращались более приятные клиенты. Все трое могли практиковаться в устройстве приемов (женщины – с нуля, а Джоселин – восстанавливая былые навыки, ведь за последние годы он почти забыл, какова она, светская жизнь); в краснокирпичном доме проводилось нечто вроде маневров, дабы Джоселин и его невеста были готовы к зимнему сезону, который они встретят уже супругами.

Эвис была обворожительна, даром что холодновата. Джоселин не уставал поздравлять себя с тем, что время сохранило для него эту последнюю представительницу рода Каро. Девушка, имея несомненное сходство с матерью, которую Джоселин любил во плоти, нрав и склад ума все-таки унаследовала от бабушки, к которой Джоселина влекло на духовном уровне – причем до сих пор. Лишь одно качество юной Эвис смущало Джоселина: внешне будучи копией Эвис Каро, его избранница не обладала искренней прямотой своей бабушки; она была скрытная, почти как ее мать. Джоселин никогда толком не знал, о чем она думает, что чувствует. С другой стороны, на женщин из этой семьи у него имелось право, обусловленное давностью лет, – поэтому приступы замкнутости у Эвис не слишком тревожили Джоселина.

Был один из тех мягких, как бы настоянных на солнечном свете вечеров, что иногда по осени затопляют Лондон золотым сиянием. Закат в такие вечера бесподобен; если не знать, что световые эффекты создают дым от каминов, которые топят углем, и пар, которым пышут разгоряченные лошади, можно было бы встретить такой вечер восторженными аплодисментами. Ибо с верхних площадок омнибусов мужчины и женщины наблюдали небесное свечение в оттенках топаза, причем местами розовый цвет переходил в густую рыжину – и все это сквозь углы, диагонали и прочие коленца серых оцинкованных дымоходов, увенчанных колпаками и столь похожих на римские цифры в готическом шрифте.

Днем пролился дождь, и Пирстон, которому следовало беречься, надел на недальнюю прогулку резиновые галоши. В них-то он и вошел бесшумно в свою мастерскую, куда удалось отчасти проникнуть и дивному предвечернему свету. Джоселин рассчитывал найти будущих жену и тещу за накрытым к чаю столом, однако подле делфтского коричневого чайника[48] (как художник, Джоселин не мог не обзавестись этим предметом), спиной к двери, сидела только Эвис. У глаз она держала платочек, и Джоселин понял: она утирает слезы.

Уже в следующую секунду он увидел, что Эвис плачет над книгой. К этому времени она услыхала его, поднялась и пошла навстречу. Он притворился, будто ничего не заметил, и они даже поговорили немного о новой мебели – как лучше ее расставить. Затем Джоселин налил себе чаю, а Эвис вышла. Книга осталась на столе.

Джоселин взял ее. Это был старый школьный учебник, «Лекции по французскому языку» Стивенара[49]; имя Эвис, ученицы Сэндбурнской старшей школы, красовалось на первом развороте заодно с датами, которые свидетельствовали, что времени с тех пор прошло совсем мало. И впрямь, когда Джоселин открыл для себя Эвис, она как гувернантка делала первые шаги.

Чтобы школьница – а Эвис фактически оставалась школьницей – плакала над учебником? Это странно. Быть может, ее расстроила какая-то внешняя причина? Исключено. Пирстон крепко задумался; настолько крепко, что в нем погас кураж новосела, выбирающего мебель. Розы, приготовленные Гименеем, увядали на глазах – и уже не в первый раз. Но его любовь делалась все нежнее, порой он даже боялся, что, поддаваясь и потакая своему чувству, то есть исполняя каждую прихоть невесты, он слишком ее балует.

Он обвел глазами просторную мастерскую. Вечерние тени наводнили ее, из сумрака выступили белые и мертвенно-бледные формы – его этюды и прочий хлам. Казалось, они все уставились на Джоселина с немым вопросом: «Ну и что ты теперь станешь делать?» В своей старой, уютной мастерской – там, где были изваяны все значимые скульптуры, – Джоселин не знал таких эффектов. И впрямь, для чего человеку его возраста, который за последние десятилетия не сделал ничего существенного (уж во всяком случае, не создал ни единой статуи, которая укрепила бы его репутацию) – для чего такому человеку огромная мастерская и прочее? Все было куплено ради единственной женщины – и этой женщине он не нужен.

Целую неделю Эвис не давала Пирстону поводов для подозрений; такой повод возник незадолго до ее отъезда, за ужином «в семейном кругу». Пирстон сидел между матерью и дочерью; Эвис нервничала, причем столь явно, что Пирстон не мог не спросить:

– Что вас так тревожит, милое мое дитя?

Тон его выдавал не меньшую, чем у его невесты, тревогу.

– Разве я встревожена? – отвечала Эвис, вздрагивая и обращая к Пирстону свои кроткие карие глаза. – А вообще-то, да. Дело в том, что я получила письмо… от старого друга.

– А мне ты его не показала, – заметила матушка.

– Я его порвала.

– Почему?

– Потому, что незачем было его хранить.

Миссис Пирстон прекратила расспросы, сама Эвис не была расположена давать объяснения. Женщины пошли спать рано, как всегда, но Пирстон долго еще мерил шагами мастерскую, размышляя о многих вещах. Его только сейчас осенило: женитьба и союз душ с женой – не одно и то же. «Старый друг», упомянутый Эвис, это, конечно, «возлюбленный»: тут и гадать нечего. Иначе почему она так расстроилась из-за письма?

Теперь уже Пирстону мнилось, что сам Лондон каким-то образом замешан в переменах с Эвис. Когда она только приехала сюда, она держалась с ним проще, не скрытничала. И все же этот визит оказался полезен ввиду скорой женитьбы, ведь новый особняк определенно произвел на Эвис огромное впечатление, фактически ошеломил ее. Но, хотя Пирстон был убежден, что ни законы природы, ни установки здравого смысла не дают ни ему самому, ни старшей Эвис права принуждать девушку к союзу с ним, он решил, что использует все свое влияние, чтобы еще до отъезда были определены день и время свадьбы, а также оговорены прочие детали.

Чем он и занялся уже назавтра. С утра Эвис предстала ему чуточку испуганной; видимо, переживала, что вчера обидела жениха своей скрытностью. В ее присутствии Пирстон заговорил со старшей Эвис: пусть велит дочери назначить день свадьбы, причем на ближайшее время. Миссис Пирстон оживилась. Она тоже считала, что промедление было бы неразумно.

– Ты слышала, Эвис, родная? – обратилась она к дочери.

В конце концов, решили, что женщины уедут через пару дней, а сам Пирстон отправится вслед за ними и прибудет накануне венчания, вечером.

* * *

Согласно уговору, гонимый страстью Пирстон в сказанный вечер был на южном побережье Англии. «Остров» смутно маячил в сумерках – мрачный и унылый, он имел вид существа, которое томится предчувствием, что скоро будет лишено редчайшего из своих сокровищ. Пирстон приехал один, чтобы не смущать вдову и дочь; он собирался задержаться в порту часа на два, распорядиться насчет венчания, но поезд уже стоял на перроне, готовый везти Пирстона на «остров», и он, испытывая понятное нетерпение, сел в вагон. Не беда, думал он; найму кого-нибудь, отправлю сюда улаживать дела.

Поезд миновал руины тюдоровского замка, под вечный скрежет камней проехал по унылому ребру галечной косы, что создавала преграду мерным морским волнам. На станции не нашлось экипажа, и Пирстон, оставив багаж, как он обычно делал, пешком стал подниматься в гору.

На полпути, где подъем был особенно крут, он чуть не прошел мимо одинокого путника. Не видя толком лица – его скрывали сумерки, – Пирстон заметил, что незнакомец тяжко привалился к поручню, нарочно устроенному здесь для удобства пешеходов, и едва дышит.

– С вами что-то случилось? – осведомился он.

– Пустяки, – последовал ответ. – Просто здесь ужасная крутизна.

По выговору Пирстон решил, что перед ним не англичанин, а уроженец Нормандских островов.

– Помочь вам добраться до вершины? – спросил он, ибо голос незнакомца, хоть и явно принадлежал молодому человеку, был слаб от изнеможения.

– Спасибо, не надо. Я долго болел, но мне казалось, что я уже окреп и легко пройду в глубь полуострова, тем более что вечер погожий. Теперь выясняется, что такая прогулка пока мне не по силам; видно, хворь еще таится в моем теле. А этот крутой участок буквально доконал меня.

– Неудивительно. Вот вам моя рука: держите ее, не отпускайте хотя бы до вершины.

Незнакомец послушался, и они стали продвигаться вверх. Наконец, уже на вершине, молодой человек отпустил руку Пирстона и сказал:

– Благодарю за помощь, сэр. Доброй ночи.

– Судя по выговору, вы не из местных?

– Нет, я родился на острове Джерси. Прощайте, сэр.

– Прощайте, если уверены, что можете идти дальше. Вот, возьмите-ка мою трость; мне она все равно без надобности.

С этими словами Пирстон вручил незнакомцу трость.

– Еще раз спасибо. Сейчас передохну пару минут и буду как новенький. Не задерживайтесь из-за меня, сэр, это лишнее.

Незнакомец, еще даже не кончив фразы, повернулся к югу, так, чтобы его лицо освещалось маяком на Мыске, и застыл – упрямый, на что-то решившийся. Он явно хотел остаться один, и Джоселин пошел своей дорогой, и больше не тревожился о нем. Хотя стремление незнакомца отделаться от него отозвалось в нашем скульпторе внезапной болезненной досадой – ведь этот молодой человек, что ни говори, опирался на его руку и взял его трость. Джоселин, в свои лета столь же ранимый, как и в юности, на миг взгрустнул, поняв, что есть на свете люди, которым не нужно от него ничего – даже сочувствия.

Впрочем, волна удовольствия смыла обиду, едва Пирстон приблизился к дому, о котором уже думал как о милой цели своих будущих визитов на «остров», а может быть, даже и о своем постоянном жилище (Пирстон, пожалуй, переберется сюда, когда состарится и пересмотрит свои юношеские ассоциации). Вдобавок этот дом принадлежал его отцу, и здесь родился он сам – вот почему Пирстон уже тешился планами реконструкции. Да, при нем и его молодой жене это жилище станет просторнее. Когда же он заметил в освещенном прямоугольнике двери статную, стройную фигуру, явно ожидавшую его, удовольствие переросло в блаженство.

Эвис – ибо это была она – вздрогнула, узнав Пирстона, но послушно дала себя поцеловать, даром что ее нервическое возбуждение бросалось в глаза и очень походило на безотчетный страх ребенка перед суровым отцом.

– Вы прямо чувствовали, что я появлюсь раньше, чем обещал! – воскликнул Джоселин. – Как это приятно! А ведь я смог бы приехать только последним поездом, если бы остался в городе ради покупок и прочего. Здорова ли матушка – НАША матушка, ведь скоро я буду обращаться к ней именно так?

Эвис сообщила, что матушке неможется; она хворает с самого возвращения из Лондона, из комнаты уже не выходит; наверное, визит отнял у нее последние силы.

– Но она не жалуется; она вообще скрывает, что ей стало хуже, – не хочет омрачать мое счастье, – добавила Эвис.

Настрой Джоселина был таков, что он не стал обращать внимания на интонацию этой последней фразы. Вместе с Эвис он поднялся к миссис Пирстон, которая вздохнула с облегчением и взглянула на гостя с благодарностью.

– Ах, как же я рада, что вы здесь! – заговорила миссис Пирстон глухим голосом, протягивая Джоселину исхудавшую руку и сдерживая всхлип. – Мне было так… так…

Голос сорвался; Эвис отвернулась, пряча слезы, и поспешила выйти вон.

– Я одну надежду лелею, – продолжала миссис Пирстон, – потому и ночей не сплю, все думаю: а ну как помру, пока дочка еще вашей не считается? Так мне хочется увидать напоследок, что вы с нею связаны неразрывно! Вы были добры ко мне в прежние времена, а значит, и ей станете хорошим мужем; только бы сладилось дело! Но не дай Господи, Эвис догадается об моей тревоге; уж как я при ней бодрюсь, лишь бы не догадалась!

Они еще поговорили, а затем Джоселин пожелал ей доброй ночи. Миссис Пирстон, недугом побуждаемая к полной искренности, открыто радовалась, что скоро назовет Джоселина зятем. Ее явное довольство уничтожило остатки угрызений совести, которыми мог еще терзаться Джоселин после того, как четко понял: Эвис дала согласие из послушания матери, а не потому, что таково желание ее сердца. Спустившись на первый этаж, Джоселин обнаружил, что Эвис поджидает его. Чем именно – каким событием – вызван новый приступ тревоги миссис Пирстон, гадал Джоселин. Однако не спрашивать же об этом девушку, чьи поступки только и могли быть причиной!

В столовую он вошел вместе с Эвис, но она почти сразу куда-то скрылась, и Джоселин вспомнил: по ее словам, она немного раньше поужинала с матерью. И он сидел в одиночестве, размышлял, потягивая вино; так минуло с полчаса. Лишь тогда Джоселин всерьез забеспокоился, куда запропастилась Эвис, встал из-за стола и вышел. Эвис оказалась совсем рядом – она опять заняла пост у парадной двери, стояла и смотрела на полную луну, которая за это время успела подняться высоко над горизонтом. Когда Джоселин открыл дверь столовой, Эвис вздрогнула от неожиданности.

– Что вы тут делаете, душа моя?

– Матушке гораздо лучше, я ей пока не нужна, а мне надо передать… пару-тройку вещиц; я обещала и должна идти. Но вы… вы ведь приехали ради меня, и, наверное, будете против?

– Кому вы должны передать эти ваши вещицы?

– Так… кое-кому, – туманно отвечала Эвис. – Это недалеко. И я не боюсь; я часто выхожу одна по вечерам.

Джоселин решил явить великодушие.

– Если вам и впрямь нужно идти, милая моя, конечно, я не возражаю. Права на вас у меня появятся только завтра; но вы ведь знаете: имей я их уже сейчас, я бы ими не воспользовался.

– Ах, нет, они у вас есть! Матушка прикована к постели, значит, вы за нее; и уже нынче, а не завтра.

– Чепуха. Бегите к вашему «кое-кому», если вам так хочется, бесценная моя.

– А вы здесь будете, когда я вернусь?

– Нет, мне нужно наведаться в гостиницу, проверить, доставлен ли мой багаж.

– Разве матушка не просила вас переночевать в нашем доме? Уже и комната готова… Боже, следовало сказать вам раньше; это моя оплошность.

– Она действительно просила об этом. Но я беспокоюсь из-за багажа, и лучше мне пойти в гостиницу. Я желаю вам доброй ночи, хотя еще не поздно. Я приду завтра прямо с утра узнать, как самочувствие вашей матушки, и поздороваться с вами. А нынче… нынче вы не задержитесь?

– О нет.

– Может быть, мне составить вам компанию?

– Нет, спасибо. Это совсем рядом.

С тем Джоселин и ушел, размышляя о нраве Эвис: похоже, она из тех, кому для любого действия нужно позволение. Едва за ним закрылась дверь, как Эвис достала из буфета некий сверток, надела шляпку и плащ и поспешила в том же направлении, которое должен был избрать ее жених. Она добралась до ворот «Сильвании» и замерла; ей было слышно, как Пирстон прошагал мимо, как ступил на тропу, забиравшую к Ист-Куорриз, к гостинице. Но сама Эвис туда не пошла. Она свернула направо (эту дорогу мы уже упоминали в нашем повествовании, и не раз). Когда позади остался последний домик, а впереди пролегла долина, Эвис начала подъем к руинам замка Рыжего короля (его еще зовут замком Лука и Стрелы), каковые руины представляли собой черную громаду на фоне залитого лунными лучами равнодушного моря.