Робкие ухаживания за юной девушкой, которые начались с подачи ее дальновидной матушки, были прерваны, ибо на бедмутском променаде появился Сомерс с женой и детьми. Альфред Сомерс, некогда бурливший юношеским задором и колоритный, как его картины, превратился в почтенного отца семейства. Он обзавелся очками (но видел сквозь них один-единственный объект) и целым выводком дочерей (младшая была еще в пеленках). Эти дочери приносили изрядный доход женщинам, приставленным к купальным машинам[47], коими так и пестрел песчаный пляж.
Миссис Сомерс (в прошлом миссис Пайн-Эйвон, интеллектуалка весьма независимых взглядов) давно опустилась до уровня своих матушки и бабушки – ограниченных, погрязших в семейных делах. Теперь она тщательно фильтровала новинки литературы и искусства, которые могли оказаться в поле зрения ее многочисленных дочерей – невинных созданий, и была готова затолкать в шкаф все скелеты и черепа, если только по ним ее девочки могли получить хоть какое-то представление о жизни. Миссис Сомерс иллюстрировала собой известную аксиому: прогрессивные идеи не имеют кумулятивного эффекта, если речь о женщинах одной семьи, ведь из многообещающих девиц получаются мелочные матроны. Таким образом, женщин несет то вверх по течению интеллектуального развития, то вниз – будто щепки в эстуарии; причина же часто не в них как в личностях, а в том, что они обречены рожать и растить детей.
Сам пейзажист (теперь, как и Пирстон, член Академии художеств) мог быть назван скорее популярным, нежели выдающимся. Если раньше его отличали тонкий вкус и оригинальность при выборе сюжетов, то теперь он оставил эти качества, как блажь, и писал исключительно «виды», призванные ублажить глаз состоятельного домовладельца, а заодно и нестрогого критика. Надобно сказать, что на этих «видах» Сомерс изрядно набил руку. Регулярно получая от английских и американских богачей чеки на крупные суммы, он смог оборудовать внушительную мастерскую, пристроить к ней неуклюжий особняк и платить за обучение подрастающих дев.
Наблюдая за Сомерсом – этим жалким шакалом, рабски подчиненным льву (огромному семейству, работе, репутации), тем самым Сомерсом, который безвозвратно потерял и веру в себя, и буйство фантазии, – Пирстон почувствовал, что и сам он свое отжил, ведь они ровесники. Значит, рассудил он, надо смириться и бросить романтические бредни. В течение двух недель, пока Сомерсы жили в курортном городке, Пирстон запрещал себе появляться на полуострове, где царила Эвис, хотя каждое утро и каждый вечер ему открывался поэтически-туманный силуэт, «на зыбях воздвигнутый трон».
Когда семейство Сомерс, получив свою порцию морских купаний, уехало, Джоселин тоже решил покинуть курортный городок. Но сделать это, не простившись, по крайней мере, со старшей Эвис, было бы не по-дружески, учитывая длительность их отношений. И вот однажды вечером, зная, что в это время миссис Пирстон свободна от хлопот, Джоселин сел в поезд. Всего несколько минут заняла поездка по железной дороге, и в сумерках он уже стоял под дверью вдовы.
Светилось только окошко второго этажа. Прислуга сообщила, что миссис Пирстон нездорова: опасности для жизни нет, но болезнь ее серьезна. Пока Джоселин расспрашивал, при ней ли дочь, и выяснял прочие детали, гадая, следует ли ему войти, сверху прислали сказать, что его ждут. Миссис Пирстон услыхала его голос и хотела его видеть.
Отказаться было бы жестоко, но Джоселин медлил, ибо вспомнил с ужасом, что юная Эвис имеет только самое общее представление о его наружности. Судя по силуэту, Джоселин мог быть на тридцать лет моложе, а его лицо весьма выигрывало в таинственном лунном свете. Вот почему наш скульптор поднимался к миссис Пирстон, томимый дурными предчувствиями, и с ними же вступил в маленькую гостиную, где все было теперь устроено для удобства больной.
Миссис Пирстон полулежала на диване; лицо ее осунулось слишком заметно и слишком быстро, учитывая, что захворала она не так уж давно.
– Входите, сэр, – произнесла она и протянула ему руку. – Не пугайтесь моего вида.
Эвис, которая сидела с книгой подле матери, вскочила, явно не узнавая Джоселина.
– Ах, да ведь это мистер Пирстон! – воскликнула она через миг. И тут же у нее, в искреннем изумлении, вырвалось: – Я думала, он…
Тут она прикусила язык, и ее соображения о Джоселине оставались для него тайной, пока по изменившейся манере держаться он не догадался, что фраза девушки должна была закончиться словами «гораздо моложе». Если бы Джоселин услышал об этой перемене из третьих рук, он, пожалуй, воспринял бы ее философски. Но он вновь видел перед собою Эвис – и чувство, которое успело укорениться в нем, встрепенулось, оживленное.
Джоселин лишь теперь узнал, что за последние годы миссис Пирстон перенесла уже целый ряд подобных приступов. Вызывала их грудная жаба; нынешний приступ оказался сильнее прежних. Сейчас боль отпустила, но миссис Пирстон была слаба, измождена и взвинчена. Однако заговорила она не о себе; она, воспользовавшись тем, что дочь вышла, подняла тему, которая занимала все ее мысли.
В отличие от Джоселина, который весь извелся, гадая, имеет ли он, человек в летах, право искать внимания молодой девушки, миссис Пирстон подобных колебаний не ведала. Она изводилась по другому поводу: придет ли снова к ним Джоселин? Отчасти причиной ее болезни стали именно эти тревоги. Вот почему заговорила она с Джоселином без обиняков – не так, как планировала.
– Через беду да хворь всякие страхи появляются, – начала она. – Когда вы впервые сказали про свое намерение, я подумала: что ж, почему нет? А теперь я только на это и уповаю, только и мечтаю, чтоб все сладилось. И как же я рада, что вы снова здесь.
– Вы говорите о моем желании жениться на Эвис, дорогая миссис Пирстон?
– О чем же еще? Вы ведь не передумали? Нет? Тогда надо браться за дело. Надо ее уговорить, чтоб назад ходу не было. А то что с нею станется? Это я в ее годы уж хозяйствовать умела – она не умеет, местному парню в жены не годится. Как я ее, бедняжку, одну на этом свете оставлю?
– Надеюсь, милая Эвис, что до этого еще очень далеко.
– Э, нет! Болезнь моя опасная, и приступы ужас как выматывают! Надо, чтоб никаких иных тревог не осталось, иначе мне не выдюжить: так люди говорят. Ну а вы-то, сэр, – вы хотите жениться на моей дочери?
– Жажду всей душой! Но я ей не по нраву.
– Это вам только мнится. На самом деле она не так уж сильно против. Я думаю, если растолковать ей, что да почему, она пойдет за вас, недужную мать пожалеет.
Далее они вспоминали первые дни своего знакомства, пока не вошла дочь миссис Пирстон.
– Эвис, – начала мать, выждав, впрочем, несколько минут, – вспомни-ка, о чем я тебе твержу с тех самых пор, как слегла. Вот мистер Пирстон; он хочет стать твоим мужем. Он намного старше тебя, но поверь, лучшего мужа тебе не найти. Отвечай, пойдешь ты за мистера Пирстона? Сама видишь, как мне худо; сама знаешь: я желаю устроить твое счастье, прежде чем умру.
– Ты не умрешь, мама! Ты уже пошла на поправку!
– Это меня ненадолго отпустило. Решайся. Мистер Пирстон хороший человек, умный и богатый. Я очень, очень хочу, чтобы ты стала его женой. Больше мне сказать нечего.
Эвис умоляюще взглянула на Джоселина и потупила взор.
– Мистер Пирстон и правда хочет на мне жениться? – едва слышно спросила она, оборачиваясь к Джоселину. – Он никогда не говорил мне об этом.
– Бесценная моя, какие могут быть сомнения? – воскликнул Джоселин. – Я просто не хочу принуждать вас к браку со мной. Мне не нужно одолжения – только ваша добрая воля.
– Я думала, мистер Пирстон намного моложе! – шепнула Эвис матери.
– Ты бы лучше подумала, что на другую чашу весов положено, – возразила миссис Пирстон. – Сравнила бы, кто мы с тобой и кто он. Он – скульптор, у него особняк с мастерской, где стоят всякие бюсты да статуи – я, было время, пыль с них смахивала. Ты дальше учиться сможешь – неужто тебя не манит такая жизнь? Тут, на «острове», твое образование пропадает понапрасну, а ведь оно столько денег стоило!
Эвис не стала спорить. Она в этом плане была вся в свою бабушку: с виду сама кротость. Казалось, ее занимает только один вопрос: обязательно ли ей выполнять волю матери?
– Вот как! Тогда я… я думаю, мне следует согласиться, если ты так велишь, мама, – тихо молвила Эвис после некоторых раздумий. – Я понимаю, это будет разумно, и такова твоя воля, и сам мистер Пирстон… любит меня. Словом, я…
Пирстон не собирался идти на попятную в сей судьбоносный момент, даром что на душе у него было неспокойно. Однако в этой генеалогической страсти (если это подходящий термин для чувства, растянутого на три поколения) присутствовала историческая составляющая, и она-то требовала постоянства вопреки рассудку. В результате миссис Пирстон взяла их обоих за руки и вложила руку дочери Джоселину в ладонь.
Больше ничего не было сказано на тему женитьбы – словно дело считалось решенным. А вскоре дробный стук рассыпался по оконной раме, как если бы в стекло швырнули горсть песку. Подняв жалюзи, Джоселин увидел, что око плавучего маяка нечетко, размыто. С темных небес лил дождь, нещадно хлеща по стеклам. Изначально Джоселин хотел прошагать две мили до станции пешком; но он промок бы насквозь, если бы предпринял такую прогулку. И он остался, и ужинал вместе с обеими Эвис. Погода не улучшилась, и тогда он принял приглашение миссис Пирстон о ночлеге.
Вот как вышло, что он провел ночь в том самом доме, в котором жил мальчиком, когда его отец еще не сколотил капитал, когда его собственное имя еще не было известно за пределами «острова».
Он почти не спал, а едва забрезжила заря, резко сел в постели. С какой стати, подумалось ему, он обязан жить в Лондоне или в каком-нибудь другом крупном, шумном городе, если план с женитьбой осуществится? Уж конечно, родной «остров» будет идеальным местом для него и его молодой жены. Можно арендовать «Сильванию», а еще лучше купить. Если жизнь и способна подарить ему нечто стоящее, то это будет свой очаг – вот здесь, на этих каменистых кручах, в обществе Эвис – до конца его дней.
Пока Джоселин предавался этим размышлениям, за окном посветлело, и чуть поодаль от себя он заметил движение некоего смутного объекта. Он сидел лицом к окну. Вскоре обнаружилось, что зеркало, висевшее горизонтально, соскочило с одного гвоздя и сменило позицию на вертикальную, а смутный объект – его собственное отражение. Джоселин вздрогнул, осознав это, ибо зеркало явило ему персону, которая прискорбно далеко, в хронологическом смысле, ушла от него, столь молодого душой. И что же, считаться с этим насмешником? Вот уж нет! Однако насмешник словно бы вещал: «Добром это не кончится!», и Джоселин не мог его игнорировать, и с постели поднялся во власти наваждения. То ли он слишком часто предпринимал пешие прогулки, то ли еще что-то сделал не так, а только никогда Джоселин не казался себе столь побитым годами, как в то холодное, серое утро. Почему, раз его душа такова, какова она есть, она принуждена оставаться в дряхлеющем теле? Почему не может сменить место обитания, как это делала, и притом столь часто, его идеальная Возлюбленная?
Из-за болезни матери юная Эвис теперь жила при ней; Джоселин, спустившись в столовую, обнаружил, что завтракать они будут тет-а-тет. Эвис еще не было, но она вошла через несколько минут. Джоселин, уже знавший, что вдове сегодня легче, и окрыленный перспективой разделить трапезу со своей невестой, живо поднялся и шагнул к Эвис. Она же, увидав его при дневном освещении, вздрогнула, и тогда он вспомнил: это их первая встреча не под лунными, а под солнечными лучами.
Пристыженная, Эвис бросилась вон из столовой, будто внезапно вспомнила что-то важное; когда она вернулась, лицо ее было бледно. Она уже взяла себя в руки; она принесла извинения. Она, оказывается, все ночи, кроме вот этой, нынешней, сидела с матушкой и потому сейчас сама не совсем здорова – не то, что обычно.
В этих объяснениях могла быть толика правды, но перед Джоселином так и стояло ее лицо, искаженное потрясением. Этого образа хватило, чтобы предчувствие скорой трагедии, родившееся в нем перед зарей, получило статус уверенности, неопровержимой, как дневной свет. И Джоселин решил: сейчас он исключит все вероятные заблуждения Эвис насчет своей особы, чем бы такая откровенность ни обернулась для его сердца.
– Мисс Пирстон, – начал он, когда они уселись за стол, – поскольку для вас лучше узнать обо мне всю правду, прежде чем мы с вами сделаем следующий шаг, и поскольку я сам желаю избавить вас от неприятных открытий в будущем, я сейчас расскажу вам кое-что – если, конечно, вы в состоянии меня выслушать.
– Да, я вас выслушаю.
– В свое время, мисс Пирстон, я был влюблен в вашу матушку и хотел жениться на ней, но она не вышла за меня – точнее, не смогла выйти.
– Как странно! – молвила Эвис, переводя взгляд с Джоселина на накрытый стол, со стола обратно на Джоселина. – Мама никогда не упоминала об этом. Хотя, конечно, человек вашего возраста вполне мог…
Джоселину в этой ремарке послышалась язвительность, которую Эвис вовсе не подразумевала.
– Человек моего возраста, – глухо продолжал он, – был для вашей матушки староват.
– Староват для мамы? Как же так?
– А так, что права на меня имела ваша бабушка.
– Быть не может!
– Я считался ее женихом. Мне следовало жениться на ней, но я свернул с прямого пути.
– Вот в это я не поверю, мистер Пирстон! Не так вы стары. Кстати, сколько вам лет? Вы мне никогда не говорили.
– Я очень стар.
– К маме сватались, за бабушкой ухаживали, – проговорила Эвис.
Теперь она смотрела на Джоселина не как на потенциального супруга, а как на человекообразную ископаемую окаменелость. Джоселин это заметил, но, намеренный выйти из игры, он решил не давать себе спуску.
– Именно так: я ухаживал и за вашей матушкой, и за вашей бабушкой, – подтвердил он.
– Может, еще и за прабабушкой? – уточнила Эвис, которой случай Джоселина представился настоящей драмой, и любопытство на миг перечеркнуло личные соображения.
– Нет, за вашей прабабушкой я не ухаживал. Моим откровениям не угнаться за вашей фантазией!.. Но я и правда ОЧЕНЬ стар – сами видите.
– Я не знала! – едва выдохнула потрясенная девушка. – По вам этого не скажешь. Я думала, вы такой и есть – каким выглядите.
– Зато вы… вы очень молоды, – констатировал Пирстон.
Повисла напряженная пауза. Эвис замерла; в ее распахнутых глазах, в расширенных зрачках мелькало не то сочувствие, не то беспокойство, когда она по временам взглядывала на Пирстона. Сам он едва притронулся к еде; он резко встал и сказал, что пойдет прогуляться над морем, ведь утро такое погожее.
Так он и сделал; он прошагал почти милю на северо-восток, к утесам. Мысленно – но не формально – Пирстон уже отказался от Эвис. Сначала он думал вернуться через полчаса, повидать больную, однако рассудил иначе: вчерашние планы умалятся до ничтожного статуса предварительной договоренности, которая вовсе сойдет на нет в свете нелюбви к нему юной Эвис, если он не вернется. И Пирстон продолжил шагать вперед и через час был уже в Бедмуте.
До самого вечера он не знал, как восприняли его отсутствие. А потом ему принесли записку от миссис Пирстон, нацарапанную карандашом, вероятно, прямо в постели.
«Вы ушли так неожиданно, – писала миссис Пирстон. – Я себе места не нахожу. Эвис думает, что обидела вас; так мне кажется. Но я уверена, что это у нее случайно получилось. Ох, как я беспокоюсь! Напишите мне хоть строчку! Вы ведь не оставите нас теперь, когда я только и пекусь что о счастье дочери?»
– Нет, я вас не оставлю, – произнес Джоселин. – Это было бы слишком похоже на случай с Эвис Первой. Но я позволю ей оставить меня – таков мой долг!
И он вернулся с единственной целью – сказать «Прощайте» миссис Пирстон; однако нашел вдову в лихорадочном возбуждении. Она стиснула его руку и омочила ее слезами.
– Не обижайтесь на Эвис! – всхлипывала миссис Пирстон. – Это она по молодости, по недомыслию. Мы ведь с вами здешние – не берите себе жену из кимберлинов! Я не переживу, если вы оставите мою дочь! Эвис!
Девушка явилась.
– Сегодня утром я позволила себе сделать скоропалительные выводы, – начала она тихим голосом. – Пожалуйста, простите меня. Я хочу сдержать обещание.
Снова матушка (на сей раз, обливаясь слезами) соединила их руки, и сговор остался в силе.
Пирстон шагал обратно в Бедмут, смутно сознавая, что идеи милосердия и искупления заставляют его, богатого соискателя, следовать именно тем курсом, который избрала мать невесты; это казалось странным совпадением. Однако страсть подстегивала его, и доводы разума он отметал.