Препятствием для Пирстона в его визитах к матушке новой Эвис были только пять миль железнодорожных путей по-над морем, да еще миля-другая крутого склона непосредственно на «острове»; иными словами, он мог являться к миссис Айзек Пирстон так часто, как ему того хотелось. И вот два дня спустя он повторил маршрут и постучался к вдове в тот час, который традиционно связан с чаепитием.

Опасения Пирстона оправдались: юной Эвис не было дома. Пирстон уселся подле своей прежней Возлюбленной, которая, затмив когда-то свою матушку, теперь сама потускнела в сиянии дочери, и вынул из кармана ботиночек.

– Значит, это ВЫ помогли выпутаться моей Эвис? – изумилась миссис Пирстон. – Вот это она влипла так влипла!

– Да, милая моя; и, очень возможно, скоро по моей просьбе ты поможешь мне, ибо я тоже влип. Впрочем, пока не тревожься. Что тебе рассказала Эвис об этом приключении?

Миссис Пирстон вперила в Джоселина понимающий взгляд.

– Странно, сэр, что это были вы, – начала она, по всем признакам, принимая дело близко к сердцу. – Я думала, Эвис выручил кто-то помоложе; изрядно так помоложе.

– Чувства, во всяком случае, в нем пылали юношеские… А впрочем, довольно экивоков. Фактически я уже много лет знаю твою дочь. Когда я говорю с ней, мне очевидно, какой поворот примет каждая ее мысль и какой оттенок обретет каждое чувство, ибо я долго изучал эти колебания и тональности сначала на твоей матушке, а затем на тебе самой. Вот почему мне не нужно вникать в ее суть: это пройденный этап, она давно изучена мною – в прежних воплощениях. Теперь, пожалуйста, не удивляйся: я хочу жениться на ней. Я был бы счастлив это сделать, если бы только знал наверное, что мой поступок не сочтут экстравагантным, самого меня не назовут старым дураком, выходя за которого девушка унижает себя. Я могу прекрасно обеспечить Эвис – это тебе известно; я буду выполнять все ее прихоти. Таково, в общих чертах, мое намерение. Женитьба на твоей дочери даст мне душевный покой, который я не могу обрести вот уже сорок лет. После моей смерти Эвис получит полную свободу – и немалые средства, чтобы наслаждаться ею.

Миссис Айзек Пирстон казалась лишь чуть удивленной; о потрясении тут и речи не шло.

– Так я и думала, что она вам голову вскружит! – выдала она с простодушием, которое едва ли можно было назвать искренним. – Я-то помню, сэр, что вы за личность, хоть и не так много времени тогда с вами провела. Когда дело про женский пол, от вас и не такого ожидать можно.

– Но ведь ты не считаешь меня непорядочным человеком?

– Ни вот настолечко, сэр. Кстати, догадались вы, зачем я вас звала-то?.. Нет? И ладно, и забудьте… Конечно, все от Эвис будет зависеть, от ее приязни. Может, она бы лучше за молодого вышла.

– А если достойный молодой человек не появится?

Выражение лица миссис Пирстон ясно говорило: она понимает разницу между состоятельной синицей в руке и молодым журавлем в небе. Джоселину достался пытливый взгляд.

– Вы, сэр, любую бы осчастливили, уж я-то знаю. Как супруг вы получше будете, чем иные, которые вас вдвое моложе. Сорок лет меж вами и Эвис – оно, конечно, немало, да только браки еще и не такие неравные бывают. А как мать я вот что скажу: по мне, вы жених хоть куда, главное вам теперь Эвис моей понравиться. Да, если и есть в вашем деле затрудненье, так это приязнь моей дочки.

– Я прошу тебя, милая, помочь в преодолении этого затруднения, – мягко произнес Джоселин. – Ты ведь помнишь, как двадцать лет назад я вернул тебе блудного мужа.

– Вернуть-то вернули, – кивнула миссис Пирстон, – только счастья с того никому не было. И все ж таки я всегда знала, что намерения ваши самые благородные, и за глупость мою вы меня уважать не перестали. Я для вас расстараюсь, как ни для кого другого – потому, сэр, что на самом-то деле хлопоты мои – ради дочки. Я ведь не сомневаюсь: вы ей добрым супругом будете.

– Это время покажет, Эвис. В любом случае, я постараюсь соответствовать твоему мнению обо мне. Ты только посодействуй – в память о прежнем. Ты ко мне иных чувств, кроме дружбы, не питала, а потому через себя переступать тебе не придется. Вот и отплати добром за добро.

Они еще немного поговорили; миссис Пирстон вторично обещала сделать все, что в ее силах. Однако она ни намеком не дала понять Джоселину, какой он простак, если до сих пор не догадался: она уже сделала все, что могла, она зажгла чувство, которое ускорило признание Джоселина. Желая доказать свою искренность, миссис Пирстон предложила Джоселину задержаться в ее доме до вечера, до вероятного прихода Эвис.

Джоселин, который мнил, будто его особа уже пробудила в юной Эвис как минимум любопытство (благодаря случаю с расселиной), страшился встречи при ярком освещении – во всяком случае, до тех пор, пока еще немного не вырастет в глазах девушки. Предложение миссис Пирстон смутило его, а она, видя замешательство гостя, придумала новый план: они вместе пойдут гулять в ту сторону, откуда обычно появляется Эвис.

Эта идея Джоселину понравилась, и через несколько минут он и миссис Пирстон вышли под яркий лунный свет, дошагали до ворот «Замка Сильвания» и повернули обратно к дому. Пройдя этот маршрут два или три раза, они услышали, как звякнула щеколда, и от «Сильвании» в их сторону направилась та, кого они ждали.

Она сразу узнала в спутнике своей матушки джентльмена, который помог ей среди валунов, и, похоже, искренне обрадовалась, когда матушка назвала ее рыцаря-избавителя старинным другом. Юная Эвис вспомнила слышанное о Джоселине в разное время: мол, большого таланта человек, в Лондоне высоко взлетел, а ведь сам – из местных, тоже «островитянин», и даже, пожалуй, им родня, судя по фамилии.

– Значит, и вы жили в «Замке Сильвания», мистер Пирстон? – уточнила юная Эвис своим чистым девичьим голосом. – Давно это было?

– Некоторое время назад, – отвечал наш скульптор, весь трепеща – вдруг Эвис поинтересуется, какое конкретно время?

– Наверное, я тогда здесь не жила. Или я была совсем маленькой?

– Не думаю, что вы жили в другом месте.

– Но меня ведь и здесь не было?

– Пожалуй, так.

– За нею в ту пору аист еще только лететь собирался, – нежно пропела миссис Пирстон.

Так они беседовали, пока не добрались до ее дома, но Джоселин сумел противостоять и приглашению вдовы, и желанию собственного сердца: он попрощался, не переступив порог. Для того, чтобы открыть свою наружность юной Эвис и тем самым подставить под удар ее симпатию (а Пирстон воображал, что ее симпатия уже им завоевана), требовалось мужества больше, чем наличествовало в его сердце.

* * *

Вечерние прогулки под растущей луной вошли у них в обычай. Однажды Джоселин предложил обеим Эвис встретиться на полпути между курортным городком, где он жил, и собственно «островом», и женщины согласились, ведь они были легки на ногу, как и сам Джоселин. К тому времени юная гувернантка, уж конечно, догадалась, что эти променады мистер Пирстон затевает ради сватовства, только целью считала свою матушку, а не себя саму. Правда, она никак не могла понять, что этот образованный и явно богатый джентльмен нашел в ее матери, чья ограниченность была вполне очевидна ей, девице, окончившей приличную школу.

Троица сошлась аккурат посредине галечной косы; Джоселин явился с «большой земли», женщины – со скалистого полуострова. Они миновали деревянный мост, который соединял косу и «островной» берег, и двинулись к замку Генриха Восьмого, что лепился на самой круче, над обрывом. Как и замок Рыжего короля собственно на «острове», это строение не имело крыши. Все трое, вступив в пределы его стен, словно шагнули в бассейн, наполненный лунным светом, и под натиском воспоминаний реальность тотчас поблекла для Джоселина. Женщины и не догадывались, о чем он думает. А ведь именно здесь он условился встретиться с Эвис Каро – и встретился бы, сдержи она обещание. Русло всей его жизни могла изменить та встреча; нет, не просто могла, а наверняка изменила бы.

А вместо этого протекли сорок лет – сорок лет без Эвис, пока вторая, обновленная копия его Возлюбленной не явилась, чтобы занять место своей бабушки. Но сам Джоселин, увы, обновления не претерпел. И обо всем этом понятия не имела молодая особа, стоявшая подле него.

Вскоре она отошла к проему в крепостной стене, чтобы взглянуть на море; Пирстон воспользовался этим и шепнул ее матери:

– Эвис, ты хоть намекнула ей о моих намерениях? Нет? Значит, сделай это сейчас – если, конечно, ты и впрямь ничего не имеешь против.

Миссис Пирстон, теперь вдова, была далека от той холодности к Джоселину, которую испытывала, когда он хотел жениться на ней. Будь она сама объектом вожделений Джоселина, ему не пришлось бы просить дважды. Но, как образцовая мать, миссис Пирстон подавила свои упования и обещала ввести Эвис в курс дела.

– Эвис, родная, – начала она, подойдя к дочери, замечтавшейся над обрывом. – Что бы ты ответила на особое внимание мистера Пирстона? Или нет, я лучше по-простому скажу: если он за тобой приударит, станешь ты его поощрять?

– Приударит за МНОЙ? – переспросила изумленная Эвис и рассмеялась. – Я думала, его ТЫ интересуешь!

– Нет, не я, – поспешно отвечала мать. – Для меня он старый друг, и только.

– Его особое внимание мне не нужно, – отрезала Эвис.

– Но ведь он в высшем обществе вращается, милая. Он увезет тебя в Лондон, ты будешь жить в красивом доме, как тебе и подобает, при твоей образованности, а не в нашей дыре закисать.

– Это бы мне по вкусу пришлось, – беззаботно обронила Эвис.

– Ну так обнадежь его.

– Он мне не настолько мил, чтобы обнадеживать. Его интерес – пусть он и старается.

Эвис говорила самым легкомысленным тоном, однако, когда Пирстон присоединился к своим дамам, дальше она послушно шла рядом с ним, пусть и храня мрачное выражение лица, а матери предоставила семенить позади. Тропа стала забирать вниз, Пирстон предложил Эвис руку для опоры, а когда каменистый спуск кончился, и не подумал отпустить ее – и Эвис руки своей не отняла.

В целом вечер можно было назвать довольно успешным для мужчины, сердце которого еще не обрело гавань, даром что ранний успех в долгосрочной перспективе порой оказывается фатальнее провала на первых порах. Не стоило изумляться сговорчивости Эвис, ведь Джоселин, в элегантном костюме, да еще и освещенный луной, а не солнцем, выглядел куда как презентабельно, а что до его познаний в искусстве, лоска, приобретенного в путешествиях, они, конечно, послужили дополнительной приманкой для девушки, словно бы зависшей между образованным «средним классом» и неотесанными «островитянами». Было очевидно, что симпатию Эвис подогрели заманчивые перспективы.

Пирсон считал бы свою любовь в огромной степени эгоистическим чувством – но нижний, базовый слой его воспоминаний (из коего чувство было слеплено) составляла порода, называемая искуплением, и именно оно пронизывало любовь к Эвис Третьей, диктовало Пирстону и трепетность, и нежность к этой девушке, и желание оберегать ее, причем в гипертрофированных формах. Конечно, в «рецептуру» входило слишком много юношеской горячности, какую Пирстон испытывал, когда его щеки горели вишневым румянцем, а ноги были легки, как ныне у Эвис; но само чувство было больше и сложнее, чем страстное влечение.

Миссис Пирстон, опасаясь, как бы ее прямое содействие не заставило соискателя думать, что она интересуется только его капиталом, реагировала прохладно, когда Джоселин заговаривал о деньгах: они, мол, загладят его давнюю вину перед этим семейством. Время не сделало Джоселина мелочным; вдобавок его амбиции были теперь удовлетворены. Желание жениться на Эвис для него не равнялось желанию озолотить ее – миссис Пирстон это понимала. Но понимала она и другое: дочь получит состояние, о каком и мечтать не могла. Вот почему Джоселин не встречал препятствий со стороны матери Эвис.

– Годами я не так уж и стар, – сказал он себе назавтра утром, стоя перед зеркалом.

А выглядел он и вовсе значительно моложе. Другое дело, что на его лице читалась его история – отдельные ее главы; лоб уже не был чистой страницей, как когда-то. Джоселин знал, откуда взялась, к примеру, вот эта линия: ее начертали давние проблемы, что длились около двух месяцев. Он помнил и причину вот этой седины, что постигла его волнистую прядь: он поседел, когда лежал больной в Риме, страшась, что больше уж не поднимется. Эти морщинки в уголках глаз, эти несколько одрябшие щеки суть плоды долгих месяцев удрученности, когда Джоселину казалось, что все настроено против его искусства, его сил, его счастья.

– Нет, приятель, нельзя сохранить свежесть, проживши жизнь; никак не выйдет, – пробормотал Джоселин.

Против него и его любви восстало само время – и вполне могло выйти победителем.

– Когда я сбежал от первой Эвис, – продолжал Джоселин с нехарактерной горечью, – было, было у меня предчувствие, что мне суждено страдать за это. И вот я страдаю – страдаю с тех самых пор, как эта негодница, моя Возлюбленная, освоила бессовестный трюк – одушевлять женщин, одинаковых с виду.

Словом, Джоселин уже тогда чувствовал: не надо ему продолжать ухаживания, не доведут они до добра.