И вот Пирстон, вместо того чтобы попрощаться, согласием ответил на предложение выпить чаю – и остался. Едва ли он сознавал, что творит; он уселся на место машинально, ведь в его разуме маячила мысль об Эвис – Эвис Обновленной: вдруг она сейчас войдет?

Джоселин забыл, что двадцать лет назад сам же называл теперешнюю миссис Пирстон эльфом и волшебницей; не учел, что за эти годы она не утратила качеств, подразумеваемых этими эпитетами. Впечатление, произведенное на гостя ее дочерью, не укрылось от миссис Пирстон: подмечена была каждая мелочь. А Джоселин об этом и не догадывался.

Как ему удалось убедить себя, будто эльф, волшебница, сильфида и прочие персонажи теперь не так сильны, да и разобщены, Джоселин толком не понимал. Возможно, миссис Пирстон видела больше, чем он воображал; возможно, она прочла что-то по его лицу; не исключено, что стороны его натуры, которые он считал тайными, не являлись таковыми для миссис Пирстон. В чем бы ни крылась причина, с той минуты разговор принял форму обсуждения земляков и местных новостей, причем Джоселин отпускал замечания рассеянно – его разум был занят совсем иным.

Зато возвращение в действительность сопровождалось холодком по спине. В Риме он имел возможность творить свободно, вовсе не думая о практической стороне своего искусства (на родине такие резоны худо-бедно уравновешивали его невероятную впечатлительность), и вот что открылось Джоселину, когда он в деталях вспомнил свои последние работы. Его старая проблема, его рок или, как он сам иногда выражался, проклятие вернулось. Он, оказывается, не умилостивил еще жестокую богиню за свой «первородный грех» против нее, воплощенной в Эвис Первой; и вот теперь, в шестьдесят один год, нет ему покоя. Он вновь гоним судьбой, будто Агасфер, пресловутый Вечный Жид; или, как говорят «островитяне», будто слепой баран.

Богиня (для прочих – нечто абстрактное) для Джоселина была куда как реальна. Ее мраморные изображения стояли у него в мастерской, и он видел их при всяком освещении – в блеске утра, в сумерках, в лунных лучах и в лучах лампы. Каждую линию, каждый изгиб ее тела он изучил, как никто; в его душе жила если не вера, то доктрина, убежденность язычника в том, что три Эвис, во‐первых, на самом деле – одно, а во‐вторых, суть сама Богиня.

– Стало быть, новая Эвис… твоя дочь… она, говоришь, служит в «Сильвании» гувернанткой? – промямлил Джоселин.

Миссис Пирстон подтвердила данный факт и добавила, что девушка часто ночует здесь, в этом доме, потому что ей, ее матери, ужас до чего одиноко. Сама она рада была бы, если б дочь постоянно жила с нею; она часто про это думает.

– Надо полагать, на этом инструменте она играет? – уточнил Джоселин, кивая на пианино.

– Она, кто ж еще; и прекрасно играет! Наставники у ней были самые-пресамые лучшие. А училась она в Сэндбурне.

– Какую комнату она занимает, когда ночует здесь? – вдруг спросил Пирстон.

– Маленькую, которая вот над этой гостиной, где мы сидим.

Это была комната Джоселина-отрока.

– Удивительно, – пробормотал он.

Он допил чай, но медлил уходить, а юная Эвис все не появлялась. С Эвис-зрелой он разговаривал по-приятельски – и только. Надвинулись сумерки, и Джоселин не сумел выдумать нового предлога, чтобы остаться.

– Надеюсь познакомиться… с твоей дочерью, – сказал он, уходя, отлично сознавая, что может добавить «и с моей новой Возлюбленной», ибо все уже предопределено.

– И я на то ж надеюсь, – подхватила миссис Пирстон. – Нынче она прогулку предпочла; ну да ладно.

– Кстати, Эвис, ты так и не открыла мне, почему хотела меня видеть.

– Ой, и правда. Ничего: успеется.

– Хорошо. Я гадать не собираюсь.

– В другой раз непременно скажу.

– Если это как-то связано с делами твоего покойного мужа, не стесняйся. Я в твоем распоряжении и сделаю все, что смогу.

– Спасибо. Мы же скоро свидимся?

– Разумеется. Очень скоро.

Джоселин ушел, а миссис Пирстон еще некоторое время смотрела на то место, где он стоял при прощании. Наконец, она молвила:

– Язык лучше попридержать. Оно само собою сладится.

Джоселин пошел прочь от дома, но, меряя шагами белую дорогу, все острее чувствовал нежелание возвращаться в курортный город. Он долго бродил по кручам, размышляя о том, какое это диво – что та, первая девушка возродилась вновь, а также о том, что сам он – мечтатель и глупец, если мигом потерял голову, будучи втрое с лишним старше этой третьей по счету инкарнации. Здесь, на «острове», внешность нередко наследовалась практически полностью, и с естественно-научной точки зрения поразительное сходство было объяснимо, однако давало пищу мечте.

Обогнув ограду «Замка Сильвания», Джоселин не ступил на дорогу, которая привела бы его домой, а свернул в знакомый проулок, что тянулся к руинам замка Рыжего короля. Ему пришлось миновать коттеджик, где появилась на свет новая Эвис; да, вот здесь, на этом месте, он услыхал ее первый младенческий писк. Пока Джоселин стоял, предаваясь воспоминаниям, на западе, за его спиной, выплыл из туманной дымки, сделался четким серп молодой луны.

Джоселин до сих пор был склонен отдаваться во власть фантазии. Луна, в своем так называемом непостоянстве, подтверждала его идею о вечно кочующей Возлюбленной; вот почему в новолуние Джоселину казалось, будто, зависнув над линией горизонта, на него глядит его собственная душа. И при явлении ее лика он трижды преклонял колени: мысленно, если в это время находился среди людей, и по-настоящему, если был один, и посылал поцелуй своей сияющей божественной сестре. Ибо его проклятие (а может, и благословение) далеко еще себя не изжило.

А на востоке темнела, нависая над морем, угловатая громада – руины замка Рыжего короля. Джоселин направился к ним, туда, где играл ребенком, и долго стоял у древних стен, на узком мысу. Ветра не было, волны еле-еле плескались у берега, и Джоселину казалось, будто через годы до него долетел знакомый голос. Впрочем, голос и впрямь послышался, но не из сорокалетней дали, а от скопления валунов, которые располагались уровнем ниже руин.

– Миссис Этуэй!

Ответом было молчание. Никто не явился.

– Джон Стоуни!

И этот зов пропал втуне. Крики продолжались; теперь в них слышалась мольба:

– Уильям Скриббен!

Голос, без сомнения, принадлежал кому-то из Пирстонов: уж не юной ли Эвис? Казалось, что-то против воли удерживает ее внизу. Тропа, которая шла под нависшим утесом и руинами, круто забирала вниз, к плато, откуда слышался зов. Джоселин ступил на эту тропу и скоро увидел девушку в легком светлом платье (именно за ней он наблюдал из окна). Девушка стояла на камнях, явно не в состоянии двинуться с места. Джоселин бросился к ней.

– Спасибо, что пришли! – проговорила она смущенно. – Такая неприятность; я бы даже сказала, нелепость. Я живу совсем рядом, и, вообще-то, мне не страшно. Только вот, видите: моя нога угодила в щель между камнями, и я, сколько ни стараюсь, никак ее не высвобожу. Что, вот что мне делать?

Джоселин стал изучать причину затруднения.

– По-моему, вам надо снять ботинок, – сказал он. – Тогда ваша нога выскользнет, а ботинок останется среди камней.

Девушка пыталась последовать совету, но у нее ничего не вышло. Пирстон сам просунул руку в расселину. Пуговки он нащупал, но расстегнуть их не смог, так же как не смогла сама владелица ботиночка. Тогда Пирстон вынул из кармана перочинный нож и одну за другой срезал все пуговки. Тесный ботиночек ослабил хватку, и на свет явилась ножка.

– Ах, как славно! – воскликнула Эвис. – Я боялась, что всю ночь здесь простою. Как мне благодарить вас?

Пирстон занялся ботинком, но понял: как ни старайся, в целости его не извлечешь. Девушка не выдержала.

– Оставьте, он не стоит ваших усилий. До дома недалеко. Я и в чулке дойду.

– Я помогу вам, – выдохнул Пирстон.

Она заявила, что в помощи не нуждается, однако Пирстон встал со стороны необутой ножки, и Эвис не прогнала его. По дороге она пустилась в объяснения: она вышла из «Сильвании» через садовую калитку; остановилась среди валунов, постояла немного, высматривая кое-что в море, а видно было плохо, ведь уже стемнело, одна луна только и светила; а потом раз – и нога в капкане; так избавитель ее и нашел.

Надобно заметить, что, каким бы Пирстон ни представал при дневном освещении, сумерки скрадывали его истинный возраст. Он выглядел весьма презентабельно; он казался привлекательным, отнюдь не пожилым мужчиной. Его фигура оставалась почти такой же, как тридцать лет назад. Он хорошо сохранился; он держался, как и в молодости, прямо, был чисто выбрит и подвижен. Сюртук, застегнутый на все пуговицы, ловко сидел на теле, худощавом от природы. Короче говоря, Эвис Третья тем вечером могла сделать самые лестные выводы о возрасте своего спасителя. Она говорила с ним запросто, словно считала почти ровесником. Мало-помалу сгущался сумрак – и Пирстон смелел в речах, ведь разглядеть его черты становилось для девушки все труднее.

Непредосудительная вольность обращения этой гувернанточки из курортного городка, явно усвоенная еще в сэндбурнской школе, весьма помогала Пирстону играть роль jeune premier[46], к которой он, в сущности, был готов. Ни словом не обмолвился он о том, что родился на этом «острове»; еще тщательнее скрывал он тот факт, что ухаживал за бабушкой Эвис и собирался жениться на этой привлекательной особе.

Зато он узнал, что Эвис воспользовалась той же секретной калиткой на лужайке «Замка Сильвания», которая много лет назад позволяла ему самому спускаться к валунам. Пирстон проследовал со своей спутницей почти до главных ворот. Нынешние обитатели, отметил он, изрядно благоустроили и особняк, и земельный участок при нем, можно сказать, привели все в такой же порядок, как было в пору Пирстонова детства. Да, «Сильвания» смотрелась совсем иначе, нежели когда Пирстон жил здесь одиноким арендатором.

Этой Эвис, как и ее бабушке, недоставало опытности – а значит, и осторожности в речах; она успела немало выболтать о себе Пирстону, пока, опираясь на его руку, преодолевала недлинный подъем. Когда же он попрощался с нею и она вошла в ворота, оставив его в темноте, печаль нахлынула волною на Пирстонову душу и унесла блаженство, которым он упивался, пока был с этой девушкой. Разверзнись в тот миг земля, явись Мефистофель собственной персоной и предложи Джоселину вернуть юность на условиях своей фирмы, наш скульптор, пожалуй, и согласился бы продать ту часть себя, в коей не чувствовал непосредственной нужды, и получить взамен румяный рот, свежие щеки и чело, не тронутое плугом Времени.

Свойство натуры, посторонними воспринимаемое, должно быть, как блажь, для него было источником тоски. Зачем он рожден с таким темпераментом? Но даже и в Пирстоне эта страстная тяга, глядишь, и не проснулась бы, если бы не стечение обстоятельств, возможное только на «острове». Все три Эвис (Вторая – подобие Первой, Третья – апофеоз Первой) появились на свет лишь потому, что на «Острове пращников» с незапамятных времен были приняты близкородственные браки и добрачные связи. В таких условиях внешность передается из поколения в поколение, так что до недавних пор достаточно было увидеть одного «островитянина» и одну «островитянку», чтобы с полным правом говорить, будто видел все население сей одинокой скалы. Остальное в деле Пирстона довершили его особенная черта и чувство вины за давнюю неверность.

Унылый, он побрел прочь, но, прежде чем ступить на дорогу, что вела к вокзальчику у самой кромки моря, спустился к валунам и стал искать расселину, в которую угодила ножка этой фатально запоздавшей версии Возлюбленной. Опустившись на колени, Пирстон, после долгих стараний и маневров, наконец-то извлек ладный ботиночек, с минуту взирал на него, затем спрятал в карман и по каменистой дороге двинулся к деревне Стрит-ов-Вэллз.