Годы, числом два десятка, легли пеленой на события, финалом которых было воссоединение Эвис Второй и ее мужа, но древний полуостров, называемый островом, выглядел как прежде. Правда, за это время многие из тех, чьи тени ежедневно пятнали монотонную белизну летнего ландшафта, перестали быть преградой бесцветному солнечному свету.

Впрочем, существенных изменений на «острове» не произошло. Тихо причаливали и отчаливали кечи, звякали молотки в каменоломнях; лошади бело-коричневой масти, по восемь либо по десять в упряжке, надрывались, волоча вниз по дороге квадратные каменные блоки на телегах с допотопными деревянными колесами. Плавучий маяк еженощно подмигивал с отмели маяку сухопутному, а тот отвечал ему с Мыска пристальным взглядом. Скрежет, с каким пес гложет кость, слышимый с галечной косы, повторялся все эти годы при каждом отливе, но окатышей не убывало.

В трактирах, где пили, курили и сплевывали на пол мужчины, в разбавленных напитках всего лишь на малую толику прибавилось воды, а в речах «островитян» чуть меньше стало сугубо местных словечек. Но ни разу за эти двадцать лет не возник на скалистом «острове» силуэт скульптора Джоселина Пирстона, который впервые взял в руки резец, побуждаемый «островным» духом.

Пирстон провел эти годы, в основном, за границей, а в тот конкретный день находился в одном римском отеле. Хоть он ни разу не видел Эвис с тех пор, как оставил ее в спальне с новорожденной дочкой, он умудрялся время от времени получать о ней известия. Он узнал, к примеру, что вскоре после возвращения к нормальной семейной жизни Айк Пирстон стал ее поколачивать. К счастью, дело, переданное ему Джоселином, сделалось доходным, Айк начал вникать в его тонкости и предоставил жене спокойно хозяйничать в доме. Между супругами установились ровные отношения из тех, что длятся и длятся, ибо главный ингредиент в них не ненависть и не любовь, а всеобъемлющее безразличие.

Сначала Пирстон посылал Эвис деньги – строго на ее имя, из опасения, как бы на ее материальное благополучие не покусился супруг. Однако вскоре он, к величайшему облегчению, узнал, что помощь его не нужна, ведь Айк, человек амбициозный, заделался этаким «островным» джентльменом и позволяет Эвис тратить деньги напоказ, из тщеславия – чего никогда не позволил бы из чистой доброты.

Как уже было сказано, Пирстон проживал в Риме; однажды вечером он вернулся в отель после целого дня, проведенного в бесконечной галерее Ватикана, среди мраморов. Многим свойственно находить подобия там, где их нет; к этому был склонен и Пирстон, и оттого видел (или воображал, что видит) нечто, напоминающее «остров», в самой атмосфере Рима, в его тенях и свете (особенно – в свете отраженном). Возможно, потому, что и на «острове» и в Риме глазу представал главным образом камень, руины в Вечном городе вызывали у Пирстона ассоциации с девственным камнем родины.

Размышляя об этом, Пирстон ужинал в ресторане отеля; вдруг, к его удивлению, некий американский джентльмен, сидевший за столом против него, обронил название «Остров пращников». Американец рассказывал своему приятелю о некоей леди – англичанке, вдове, с которой он познакомился много лет назад, когда она с родителями прибыла в Сан-Франциско. Он встретил ее вновь, случайно, на одном из островов в Английском канале, совершая турне. Отец этой дамы был человек состоятельный; тогда, давно, он отошел от дел (он держал каменоломни на «Острове пращников»), но, втянувшись в финансовые спекуляции, потерял почти весь капитал. Далее, Джоселину открылось, что имя этой дамы – миссис Леверр, она была замужем за джентльменом с острова Джерси, вдовцом, и у нее есть пасынок – умный и красивый юноша; кажется, из него выйдет толк.

Пирстона осенило: да ведь эти сведения, заодно с намеками, пусть и туманными, говорят в пользу того, что речь идет об утраченной им Марсии. Нет, ему не хотелось искать ее через дважды двадцать лет после расставания, но он был впечатлен в достаточной степени и решил, как только представится случай, поговорить с американцами.

Во время ужина это не удалось – на столе между ними стояли цветы, да и сам стол был широк; в любом случае, Пирстону претило расспрашивать о Марсии при таком скоплении народа. Он дождался конца трапезы. Американцы встали из-за стола, и Пирстон тоже встал.

Однако в гостиной их не оказалось. Они ушли. Догнать их не было шансов, но Пирстон, в котором их слова столь многое всколыхнули, долго мерил шагами Пьяцца ди Спанья[43], думая: должны же американцы вернуться. Улицы, расположенные ниже уровня площади, погрузились в тень; фасад церкви Тринита-дей-Монти[44] был залит оранжевым светом; вечерний сумрак постепенно сгущался у подножия широкой, длинной лестницы[45], по которой вверх и вниз сновали пешеходы, безликие, как муравьи. И вот полная темнота окутала дом слева, где жил Шелли, и дом справа, где умер Китс.

Вернувшись в отель, Пирстон узнал, что американцы всего только заходили поужинать, а живут они где-то в другом месте. Больше он их не видел, но не огорчался. В самом деле, разве Марсия, эта сугубо земная женщина, которая покинула его так неожиданно и столько лет не давала о себе знать, оценит запоздалую дружбу с ним, теперь пожилым человеком, даже если он и возьмет на себя труд найти ее?

* * *

Но довольно о Марсии. Другая ниточка, которая связывала Пирстона с древним «Островом пращников», задрожала, когда он получил письмо от Эвис. Письмо это пришло вскоре после подслушанного Пирстоном разговора американцев. Эвис сообщала, что ее муж Айк погиб год назад в своей же собственной каменоломне, сама она долго болела, а теперь, хоть и здорова и ни в чем не имеет нужды, очень хотела бы повидаться с Пирстоном, если он окажется в их краях.

Эвис не писала ему несколько долгих лет; уж не продиктовано ли ее желание встретиться чем-то большим, нежели добрая память о нем, подумал Пирстон; уж не сказываются ли тут новые обстоятельства? В то же время сам тон письма сразу отметал подозрения, будто Эвис вспомнила о нем как о давнем воздыхателе, чьи ухаживания теперь будут уместны. Он написал Эвис, что с огорчением узнал о ее болезни и что непременно заглянет к ней, когда в следующий раз будет в Англии.

Однако пошел Пирстон дальше. Просьба Эвис оживила в нем мысли о старом доме и обо всем, что было связано с «островом», и Пирстон не стал дожидаться иных причин для возвращения. Призыв Эвис он счел достаточным поводом. Примерно неделю спустя он уже стоял у подножия холма, на крутом склоне которого коттеджики лепились, будто сизые голуби на скате крыши.

Он преодолел крутой подъем, очутился на Маковке (так местные называли вершину), откуда долго наблюдал за спорой работой в каменоломнях. Многочисленные черные подъемные краны, рассыпанные по центральному плато, казались Пирстону роем комаров-долгоножек, что присели отдохнуть. Он спустился к каменоломням, расспросил о подробностях несчастного случая, который унес жизнь Айка, и узнал, что Эвис, хоть и вдова, имеет достаточно друзей и сочувствия получает в избытке – то есть, выказывать ней внимание прямо сейчас необязательно. Рассудив, что нет причин для немедленного и притом неожиданного визита, Пирстон покинул каменоломню. Пожалуй, все-таки Эвис написала ему, поддавшись порыву, а понятное отчуждение между ними, конечно, возникло в долгой разлуке. Спустившись с горы, Пирстон сел в поезд, проехал по галечной косе и скоро оказался в курортном городке, где и снял жилье на несколько дней.

И по мере того, как текли эти дни, в Пирстоне оживал интерес ко всему связанному с «островом». Когда бы он ни вышел прогуляться, «остров» был перед ним – этакая огромная серая улитка среди морского простора. Стояла весна; как раз начался сезон морских прогулок. С малолюдной палубы Пирстону открывался вид на замок Рыжего короля, руины которого венчали холм, и, далее, на деревушку Ист-Куорриз. Это занятие – кататься на пароходе – никогда не надоедало ему.

Так дела и шли – а точнее, не двигались с места, – пока Пирстону не захотелось развязаться с неопределенным обещанием, которое он дал Эвис. Но сначала – вот неожиданность – ему вручили второе письмо от нее. Она, оказывается, прослышала, что он уже на «острове», и догадалась, что он остановился где-то поблизости. Почему же он до сих пор не навестил ее? Она постоянно о нем думает и хочет его видеть.

Строки дышали тревогой; не оставалось сомнений, что Эвис и впрямь есть что сказать Пирстону, причем доверяться бумаге она не желает. Пирстон был заинтригован и в тот же день отправился на «остров».

В последние несколько лет он почти не думал об Эвис. Зато твердо знал: его отношение к женщинам теперь не то, что в годы ранней зрелости. Тогда, будучи сравнительно молодым мужчиной, Пирстон видел в женщине всего только временное пристанище – либо для заурядности, либо для идеала. Теперь его сердце выказывало склонность быть верным одному существу женского пола, со всеми изъянами и изъянчиками, кои больше не побуждали Пирстона к дальнейшим поискам, но, напротив, умножали его нежность. С этим зрелым чувством (пусть и более тонким, и более возвышенным, не в пример старому) были сплошные неудобства, ведь любовный пыл охватывал Пирстона, как и раньше, не допуская пауз, во время которых он мог бы восстановить силы – пауз, столь необходимых в его лета.

Первым потрясением стала информация, что Эвис давно не живет в маленьком коттеджике. Следуя указаниям, Пирстон двинулся в западном направлении, миновал западные ворота «Сильвании» и, наконец, добрался до дома, где прошло его детство. Дом этот, удобный и просторный, как и помнилось Пирстону, глядел на Английский канал, и с фасада его украшали те же бересклет и тамариск, ибо лишь они способны выжить в челюстях соленого ветра. Пирстон нашел, что кустарники нисколько не подросли. Зато штукатурка была свежая. По всем признакам, покойный хозяин дома процветал.

Но вдова в траурном платье, принявшая Пирстона в гостиной окнами на море, была, увы, только жалкой тенью Эвис Второй. Да и как мог Пирстон воображать, будто за двадцать лет она не изменилась? Однако иллюзия его имела объяснение: сам-то он, почти того не сознавая, чувствовал себя прежним. В каковом чувстве его утвердила неожиданная фраза Эвис – одна из первых ею сказанных:

– Ну и ну! Вы какой были, таким и остались!

– Верно, Эвис, таким я и остался, – печально ответствовал он, ибо неспособность с годами иссохнуть, как его сверстники, словно бы вышвыривала Пирстона из самого времени. Хуже того: вся сцена, производя впечатление комедии, была глубоко трагична.

– Это хорошо, сэр, – продолжала Эвис. – С меня вот несчастья румянец согнали!

– Очень тебе сочувствую.

Она смотрела испытующе, с добродушным любопытством, и Пирстон точно знал, о чем она думает: «Вот этого мужчину я раньше воспринимала почти как старика, а теперь он кажется моим ровесником; теперь мы глядим на мир спокойно, без былых страстей».

Пирстон шел к Эвис, храня в сердце ее прежний образ; при встрече он живо остыл, но, даже и отлученный от жаркой мечты реальностью, не изменил первоначальному намерению задержаться в гостях. Они вспоминали прошлое, его привязанность: двадцать лет назад Эвис ею пренебрегала, зато теперь уделяла ей в беседе куда больше внимания, чем сам Пирстон.

И постепенно он подпал под ее чары. Странная близость между ними, как мнилось Пирстону, возникла, когда он узнал, что Эвис живет в доме его детства. Ее фамилия здесь мало значила; но это была и его фамилия тоже, а в совокупности с одним и тем же домом придавала их встрече особый подтекст.

– Вот мое любимое место, – сказал Пирстон, садясь у камина так, чтобы можно было глядеть в окно. – Здесь я устраивался, когда жил в этом доме с родителями. Из этого окна я видел кипень цветущего тамариска, а за ней, дальше – травянистый участок земли над обрывом. По вечерам издали подмигивал вот этот же самый плавучий маяк. Пересядь сюда, Эвис, это доставит мне удовольствие.

Эвис передвинула стул, Пирстон поднялся, встал сбоку и принялся указывать на объекты, знакомые с детства. Ее головка и лицо (это последнее, усталое от тяжких мыслей, поблекшее – свидетельствовало, что семейная жизнь бедняжки отнюдь не была счастливой) находились совсем близко; если бы Эвис подалась к нему на пару дюймов, она коснулась бы щекой его груди.

– А сейчас ты здесь хозяйка, я – гость, – продолжал Пирстон. – И как же я рад, что ты поселилась именно в моем бывшем доме! И что хорошо обеспечена – ведь это так? – Пирстон оглядел комнату, отметил, что мебель добротная, красного дерева, и что наличествуют пианино новой модели и импозантный книжный шкаф.

– Да, Айк хорошо меня устроил. Это он решил, что надобно нам перебраться из моего коттеджика в дом попросторнее. Он и дом ваш купил, и я могу тут жить, сколько пожелаю.

Хотя восторженная страсть сменилась дружескими чувствами, целый ряд совпадений внушал Пирстону, что он может искупить вину перед Эвис Первой, посватавшись к Эвис Второй, когда позволит время. Пусть он не любит ее, как любил раньше, когда она, миниатюрное создание, ловила мышей в его лондонской квартире, он вполне удовольствуется – в его-то годы – простым человеческим взаимопониманием. В конце концов, Эвис всего сорок лет – против его шестидесяти. Ощущение, что хватит с него и дружбы, было столь сильно, что Пирстон почти поверил: его беспокойному, изменчивому сердцу все-таки будет дарована эта роскошь – уняться, постарев.

– Вы наконец-то приехали, сэр, – заговорила Эвис, – и большое вам за то спасибо. Я писать не хотела, но и скрытничать дальше мне тоже не по нраву. Может, вы сами догадались, почему это мне так приспичило вас повидать, что я целых два письма отправила?

– Я задавал себе этот вопрос, но ответа не нашел.

– Еще разик попробуйте. Причина такая, что вы меня извинить должны.

– Нет, мне не догадаться. Но ты, прежде чем открывать свою причину, выслушай меня. Я давно питаю к тебе чувства, искренность которых не надо ставить под сомнение. Все завертелось – я сейчас говорю о привязанности к тебе лично, – когда я впервые увидел тебя в твоем старом коттеджике, лет девятнадцать-двадцать назад. Тогда я и арендовал «Сильванию» – потому что этот особняк расположен по соседству. Но это не начало истории. Она началась гораздо раньше. Мне тогда был двадцать один год; я приехал из Лондона повидаться с отцом и встретил нежную девушку, внешне – твою копию. Каждый день она проходила мимо моих окон; она мне очень нравилась, и вот я стал сопровождать ее на прогулках. Как тебе известно, я был ветреным юношей, и закончилось все плохо. Но, по крайней мере, я в дружеских отношениях с тобой, ее дочерью.

– А! Вот и она! – вдруг воскликнула Эвис.

Уже некоторое время она слушала Пирстоновы откровения вполуха. Она смотрела в окно, в сторону прибрежных скал. Оттуда, по пустоши, приближалась неспешной походкой стройная девушка.

– Это она на прогулку вышла, – пояснила Эвис. – А вот заглянет ли сюда – не знаю. Так-то она в «Сильвании» живет; она там гувернантка.

– То есть, она…

– Ага. Образование у ней преотличное – даже лучше, чем у бабушки ее. Это я как трава росла, а уж когда она родилась, мы с ее отцом поклялись: такое образование ей дадим, чтоб комар носу не подточил. Крещена она Эвис – вы так хотели, да и хорошо, когда имя из рода в род переходит. Вам бы поговорить с нею, сэр, – она бы вам по душе пришлась.

– Значит, это та малютка? – еле выговорил Джоселин.

– Она самая и есть.

Теперь, когда та, о ком шла речь, приблизилась к дому, стало видно: она – новейшая, улучшенная копия двух других Эвис, с которыми Джоселин так или иначе был связан последние сорок лет. Изящная, как настоящая леди; почти элегантная, она имела фигуру более статную, чем ее мать и бабушка, и казалась старше своих лет. Ее голову украшала круглая шляпа с огромными полями, наводившая на мысль о колесе: складки прозрачного муслина были спицами, полоска черной ткани по всему диаметру – ободом. Поля шляпы не скрывали, что волосы начесаны на лоб низко, а цвет их, густых и пышных, возможно, совпадает с цветом больших, глубоких глаз. Она плотно сжимала тонкие, трепетные губы, так что рот казался нежной алой складочкой. Известную взбалмошность выдавал этот рот, привычку легко менять обожание на отвращение, растягивать в улыбке губы, надутые секунду назад.

Это была Эвис Третья.

Джоселин и Эвис Вторая продолжали поедать ее глазами.

– Ах, нет, сейчас она не заглянет – ей недосуг, – не без разочарования пробормотала Эвис. – Может, вечером; да, верно, она решила заглянуть вечером.

И впрямь, статная девица прошла мимо; ей вслед смотрели, пока она не скрылась из виду. Пирстон был как во сне. Он только что лицезрел ту, которая поцеловала его сорок лет назад; черты и повадки остались в точности те же, сила женских чар возросла. Но вот Пирстон отвернулся от окна. Его взгляд упал на промежуточную Эвис. Если до недавнего времени она хотя бы хранила следы Возлюбленной, то теперь стала ее пустым саркофагом. Джоселин питал к этой Эвис дружескую симпатию; как знать, думалось ему всего несколько минут назад, возможно, это чувство и восстановит, хоть отчасти, былую мечту? Но явилась, в обличье наследницы по прямой линии, соперница, поставив жирный крест на таком исходе.