Зима только-только началась, дул сухой, пронизывающий ветер. Уже стемнело; переулком, который разделял два участка – при «Замке Сильвания» и при коттеджике Эвис – ведя дальше, к руинам замка Рыжего короля, шагал одинокий путник. Он направлялся к коттеджику, с западной стороны притиснутому к «Сильвании», почти к самым ее воротам, а с восточной – к подъемному мосту древней крепости. Ближайшие несколько домишек (все они казались вытесанными непосредственно из скалы) были погружены во тьму; слабо светилось лишь верхнее окно в доме Эвис. Этот свет повторялся дальним плавучим маяком, пришвартованным у таинственной отмели, носившей имя «Прорва», и таким образом уравновесил две противоположности – неукротимость и прирученность.

Море словно страдало физически, ворочаясь на ложе из камней, что некогда были стенами замка; стоны слышались через равные промежутки времени. И с той же периодичностью долетали стоны из освещенной комнаты коттеджика; казалось, вода и плоть вздымаются в едином ритме, стонет одно и то же земное существо – и, если смотреть под определенным углом, так оно и было.

Пирстон – ибо мерил шагами переулок именно он – взглядывал то на плавучий маяк, то на светящееся окошко и невольно сопоставлял спазмы моря с родовыми муками женщины. Скоро к стонам добавился новый звук – слабенький писк младенца. Пирстон вздрогнул, повернул на запад и застыл на развилке. Там он простоял весьма долго. Наконец мирный сон селения, что находилось в той стороне, был нарушен легким скрипом колес и стуком лошадиных копыт. Пирстон вернулся к коттеджику и стал ждать, пока приблизится повозка.

Это была простая телега; едва она остановилась, наземь спрыгнул ездок. Широкополая шляпа, скрывая его лицо, позволяла разглядеть лишь черную бороду, подстриженную на манер тисовой изгороди – признак типичного «островитянина».

– Вы – муж Эвис? – быстро спросил наш скульптор.

Бородач ответил утвердительно; говорил он с местным акцентом.

– Только нынче оно причалило, судно-то, – добавил он. – Раньше никак нельзя было приехать. В Питер-Порте[41] по контракту я работал: не свалишь, покуда срок не выйдет.

– Факт вашего возвращения, – начал Пирстон, – означает, что вы хотите помириться с женой, верно?

– Не то чтоб сильно хочу, но помирюсь, – отвечал бородач. – Мне что так, что эдак – все едино.

– Если вы заживете с ней, как положено супругам, вам будет обеспечен свой маленький бизнес здесь, на «острове»; я говорю о традиционном для этих мест ремесле.

– Тогда я готов, – оживился бородач. В голосе угадывалась энергичность. Обида, судя по тону, не прошла, но в целом этот человек склонялся к тому, чтобы исправить положение.

Возница получил плату, а Джоселин и Айзек Пирстон вошли в дом. Не было сомнений, что они – отпрыски одного рода на «острове» – где сплошь и рядом браки заключаются между кузенами, – как не было и доказательств их родства. В комнате на первом этаже их никто не встретил. Посередине стоял квадратный стол, на столе шерстяная салфетка, на салфетке – лампа; здесь явно регулярно прибирались и вообще содержали помещение в готовности к некоему событию.

По лестнице к вошедшим спустилась женщина, которая делила с Эвис кров. На их расспросы она отвечала, что все идет как нельзя лучше, но наверх им пока нельзя. Затем миссис Стоквул подвинула к столу стулья и принесла ужин, а сама удалилась. Джоселин с Айзеком уселись по обе стороны от лампы – человек, любящий ту, что мучилась сейчас наверху, но не имевший на нее прав, и человек, который имел все права, но не чувствовал любви. Перебрасываясь общими фразами, эти двое мужчин прислушивались к шагам наверху: Джоселин тревожно и внимательно, Айк – невозмутимо: дескать, как суждено, так оно и будет.

Вскоре жалобный, словно блеющий писк повторился, а затем вышел доктор.

– Ну как она? – спросил Джоселин.

Айк, человек замкнутый, лишь поднял глаза, полагая, что одного ответа хватит на двоих.

– Она молодчина, просто молодчина, – выдал местный эскулап; явно это была его всегдашняя фраза.

Поскольку экипаж за ним еще не приехал, он сел к столу и немного подкрепился. После его отъезда опять спустилась миссис Стоквул и сказала, что о присутствии Айка сообщено его жене.

Судя по всему, блудный каменотес предпочел бы остаться за столом и допить свой эль, но, понукаемый Джоселином, все-таки ступил на лестницу. Едва комната первого этажа опустела, Джоселин поставил локти на стол и уронил лицо в ладони.

Айк отсутствовал недолго. Вернулся он уже с видом собственника и сказал, что Джоселину надо пойти к роженице – таково ее желание. Джоселин поднялся по ветхим ступеням; муж остался внизу.

Эвис, хоть и бледная, как полотно, выглядела бодрее и счастливее, чем ожидал Джоселин; ее настроение явно определял розовый комочек, лежавший тут же, на постели. Эвис протянула Джоселину руку.

– Я только хотела сказать вам, – начала она, превозмогая слабость, – я подумала, вреда не будет, если мы повидаемся, хоть я еще и не оправилась… Так вот, сказать вам спасибо за то, что помирили меня с Айком. Он тоже очень рад, что домой вернулся; он так говорит. Вы вообще столько добра мне сделали, сэр, очень много добра…

Джоселин не понимал – и не пытался понять, – вправду ли Эвис рада или говорит то, что положено.

В ответ он сказал, что ценит ее благодарность, и добавил мягко:

– А теперь, Эвис, я слагаю с себя обязанности твоего опекуна. И очень надеюсь в скором времени узнать, что твой муж завел здесь, на «острове», свое дело.

– А я-то как надеюсь – ради малышки! – выдохнула Эвис. – Хотите поглядеть на нее, сэр?

– Малышки? Ах да – твое дитя! Ты должна назвать ее Эвис.

– Ага, я и сама так хотела, – отвечала Эвис с готовностью. Затем она робко откинула одеяльце. – Вы же ведь простите меня, сэр, за то, что я вам сразу не призналась в замужестве своем скороспелом?

– Если ты простишь меня за любовь к тебе.

– Да чего уж там! Откуда вам было знать? Если б только…

Пирстон попрощался с ней, поцеловал ее руку, отвернулся от нее и от существа, которое только явилось в жизнь и с которым ему было суждено встретиться вновь при совершенно иных обстоятельствах, и вышел из комнаты. В глазах его стояли слезы.

– Так умирает мечта! – констатировал он.

Гименей, под личиной или без оной, в то время глумился над Пирстоном в манере, которая более пристала арлекину, нежели факелоносцу. Через два дня после того, как Пирстон расстался с женщиной, которую столь бескорыстно любил, ему встретился на Пиккадилли Сомерс; нехарактерно опрятный, одетый с лоском, он куда-то спешил, причем вид у него был целеустремленный.

– Дружище! – воскликнул Сомерс. – А у меня новость! Правда, я обещал не говорить тебе, ну да все равно! Какая разница, сейчас я душу изолью или позже.

– Что? Но ведь ты не намерен… – начал изумленный Пирстон.

– А вот и намерен. Сказанное мною полгода назад под влиянием импульса я теперь хочу осуществить, руководствуясь холодным рассудком. У нас с Николой завязалось вроде в шутку, а итогом стало серьезное чувство. Через месяц мы дадим клятву в вечной верности.