– О Эвис! – вырвалось у Пирстона, причем тон был практически материнский – нежно журящий. – Что ты наделала! Как я волновался!

Судя по ее виду, она не могла припомнить за собой никакого предосудительного поступка; она простодушно удивлялась его тревоге. Он же, все еще во власти чувства облегчения, некоторое время ни о чем не спрашивал и вдруг предложил ей опереться на его руку – она ведь устала, не правда ли?

– Нет, сэр! – заверила Эвис. – Ни капельки не устала, и помощи мне не надобно, спасибо.

Они поднялись по ступеням, проигнорировав лифт; Пирстон открыл дверь своим ключом и ввел Эвис в квартиру. Она сразу прошла на кухню; он последовал за ней и уселся на стуле.

– Где ты пропадала? – начал он сурово. – Ты должна была отсутствовать не более десяти минут.

– Да ведь все дела по дому переделаны были, вот я и подумала: пройдусь немножко, хоть на Лондон погляжу, – в простоте душевной отвечала Эвис. – Купила марки и пошла к центру, где улицы такие нарядные, где дамы гуляют, будто днем! Ей-богу, мне теперь кажется, что я домой с ярмарки в день Святого Мартина[38] воротилась; только тут, в Лондоне, все так по-благородному, что просто ах.

– Запомни, Эвис: тебе нельзя гулять одной! Разве ты не знаешь, что я несу ответственность за тебя? Я твой… твой опекун, и в соответствии с законом, моралью и всем прочим обязан вернуть тебя в родные края в целости и сохранности, ничем не запятнанной. А ты ночью по улицам бродишь – куда это годится?

– Но, сэр, право слово, джентльмены там солидные, нашим, с «острова», не чета! А как одеты! Все до единого по последней моде! Такой джентльмен девушку никогда не обидит. А какие они мне слова говорили! Дома я ничего и близко похожего не слыхала.

– Больше так не делай, Эвис. Причины я после объясню… когда-нибудь. Что это у тебя в руках?

– Мышеловка. В кухне пропасть мышей, притом это не те чистенькие мышки, которые у нас дома водятся, а этакие гадкие, все в саже. Вот я и решила их переловить. Для того и в город пошла: ближние лавки уже позакрывались. Прямо сейчас мышеловку и налажу.

И она приступила к делу, а Пирстон остался на своем месте. «Налаживание» мышеловки, казалось, полностью поглотило Эвис. Поразительно, думал Пирстон, с какой готовностью она сама сужает круг своих интересов, с какой покорностью довольствуется самыми обыденными вещами, предлагаемыми жизнью, и с каким упорством отказывается уразуметь очевидное: что он, Пирстон, введет ее в жизнь истинную, откроет ей широчайшие горизонты. Да скажи она хоть слово, он добыл бы лицензию на брак и женился бы на ней уже завтра утром. Возможно ли, чтобы она не догадывалась о его чувстве? Если так, значит, она не женщина! Однако в высшей степени женственны были ее спонтанная грация, уклончивость речей и непредсказуемость поступков.

– Мышеловка рассчитана всего на одну мышь, – рассеянно заметил Пирстон.

– А я ночью услышу, как она захлопнется, и заново ее налажу.

Пирстон только вздохнул. Он оставил Эвис в кухне и пошел к себе, хоть и не чувствовал сонливости. В темный предрассветный час его потревожил щелчок мышеловки; Пирстон услыхал его, вероятно, потому, что осталась открытой одна из внутренних дверей. Встрепенулось от щелчка и другое чутко спавшее создание, о чем Пирстону сообщило шлепанье босых ног по коридору и шорох портьеры. Пирстон ждал; прошло достаточно времени, чтобы заново поставить мышеловку. Вдруг из кухни раздался визг. Пирстон вскочил, набросил халат и ринулся на помощь.

Эвис, босая, закутанная в шаль, стояла на стуле; мышеловка валялась на полу, а вокруг нее кругами бегал мышонок.

– Я его достать хотела, а он скок – и улизнул! – выпалила Эвис.

Пирстон обезвредил мышонка, но Эвис продолжала стоять на стуле. А потом, когда мышеловка была заново установлена, его прорвало.

– Подумать только: чтобы девушка вроде тебя – и вдруг связалась с примитивным и грубым каменотесом! – раздраженно начал он. – Почему ты так себя ведешь?

Эвис была настолько поглощена сиюминутной задачей, что не сразу поняла Пирстона, ведь он говорил вовсе не о мышах.

– Потому что я глупая, – тихо отвечала она.

– Как? Разве ты его не любишь? – изумился Джоселин. Он смотрел на нее снизу вверх, и она, взволнованная, казалась ему той самой Эвис, которая поцеловала его двадцать лет назад.

– Что толку про это говорить? – произнесла она.

– Выходит, ты увлечена солдатом?

– Ага, только я с ним ни слова не сказала.

– Ни слова?

– Ни единого.

– Значит, кто-то из них дурно с тобой обошелся? Что ж, он обманул тебя?

– Нет. Ничего такого.

– Никак не раскушу тебя, Эвис. Но я и не желаю знать больше, чем ты сама готова рассказать. Ну же, откройся мне, не таись!

– Ох, сэр, только не сейчас! – воскликнула она со своего пьедестала, всем своим миленьким зарумянившимся личиком и карими глазами выражая мольбу. – Я вам завтра все расскажу, ей-богу!

Он ретировался в свою комнату; он долго лежал без сна. Примерно через четверть часа после того, как пошла к себе Эвис, мышеловка снова щелкнула. Пирстон, приподнявшись на локте, весь обратился в слух. В квартире было так тихо, а двери были сделаны столь небрежно и из столь тонких досок, что Пирстон слышал, как мечется в клетке, бьется о прутья решетки незадачливая мышь. Однако босые ножки не прошлепали по коридору. Пирстону все равно не спалось, и вот он со свечой прокрался на кухню, где освободил и заново установил мышеловку. На обратном пути он опять прислушался. В дальнем конце коридора темнела дверь спальни Эвис; но звуки второй за ночь удачной охоты явно не разбудили сию рачительную хозяйку. Из комнаты доносилось тихое, почти младенческое посапывание.

В мрачном расположении духа Пирстон снова лег. Полное безразличие к нему Эвис, вид необжитой кухни, холодный очаг внушили ему чувство одиночества – куда более глубокого, чем он испытывал раньше.

Поистине он дурак, что до такой степени увлекся этой юной особой. Ее беззащитность и полное неведение об опасности, что таится в их проживании под одной крышей, были, по сути, стражами второго порядка; они тоже удерживали Пирстона от посягательств на Эвис, и почти так же надежно, как делал это главный страж – полное сходство Эвис с покойной матерью. Но именно отсюда проистекала его тоска.

Назавтра, взглянув на Эвис, Пирстон решил изменить порядок вещей. Эвис он отправил в мастерскую, написал агенту по найму заявку на пару слуг и приступил к ваянию. Эвис хлопотала, избавляя от пыли все статуи и слепки, к которым ей позволялось притрагиваться. Произведения Пирстона вызвали в ней живой интерес, едва она их увидела. Так сонная душа стремится постичь Прекрасное: идея вроде бы и маячит впереди, а не дается. Ясность ума Эвис могла бы унаследовать от матери вместе с наружностью, но вмешалась отцовская кровь – отец-то был человек самый заурядный. Согласно убеждениям многих (и Пирстона в том числе), качества-антиподы нередко ведут борьбу в такой вот дуалистической личности.

Они были одни в мастерской, и Пирстон дал волю чувствам. Он обнял Эвис обеими руками и воскликнул:

– Дорогая моя, обожаемая малютка Эвис! Я хочу спросить тебя кое о чем; наверняка ты уже и сама догадалась? Я хочу знать, согласна ли ты выйти за меня замуж и навсегда остаться здесь, со мной?

– Ой, мистер Пирстон! Что за чепуха!

– Чепуха? – повторил Пирстон, отступая на шажок.

– Да, сэр.

– Но почему? Я слишком стар для тебя? Разница в возрасте между нами вроде не так уж серьезна.

– Не в ней дело, сэр; по мне, беды тут нету. Для замужества такая разница в самый раз; это для приятельства она не годится.

Эвис попыталась высвободиться из его объятий и опрокинула бюст императрицы Фаустины[39]. Пирстон ее не удерживал. Он видел, что девушка не только удивлена, но и встревожена.

– Ты не сказала, почему это чепуха! – с горечью бросил Пирстон.

– Да мне и не снилось, что вы насчет меня этакое в голове держите. Вот честное слово! И мы тут с вами совсем одни, в этой квартире! Ой! Что мне делать?

– Скажи «да», красавица моя, и мы тотчас поженимся, и никто нас не попрекнет.

Эвис покачала головой.

– Не могу, сэр.

– Но для тебя это выгодный брак. Или, может, я тебе неприятен?

– Нет, сэр, вы мне по нраву, только не как ухажер. Хотя, думаю, я вас потом полюбила бы, если б…

– Ну так попытайся, – проникновенным голосом попросил Пирстон. – Как твоя матушка!

Он раскаялся в этих словах, едва они сорвались с его уст. Он мгновенно понял: нужный ему исход дела теперь под угрозой.

– Матушка вас любила? – переспросила Эвис, глядя на Пирстона с недоверием.

– Да, – вымучил он.

– Но вы ж не тот ее жених, правда? Не тот изменщик, который…

– Нет, это я и есть. Ни слова об этом, Эвис.

– Который от нее сбежал?

– В общем, да.

– Ну так приязни от меня не ждите. Не будет вам ее! Никогда! Это я просто не знала, что тот человек был джентльмен; я думала…

– Ты права: джентльменом он и не был.

– Ох, сэр, уйдите, пожалуйста! Глаза бы мои на вас не глядели! Может, после я к вам опять по-прежнему стану относиться, но…

– Нет! Будь я проклят, если уйду! – отвечал до крайности взвинченный Пирстон. – Я был с тобой честен; значит, и тебе хватит запираться!

– Что вы хотите, чтоб я вам рассказала?

– Ты должна четко объяснить, почему не принимаешь мое предложение. Все сказанное тобой до сих пор дает повод пойти на попятную. Не бойся, дорогая, я не сержусь.

– Нет, вы сердитесь.

– Нисколько. Итак, что это за причина?

– Она, сэр, зовется Айзеком Пирстоном. Ну, тем, который дома остался.

– А точнее?

– В общем, он меня обхаживал, обхаживал, и до того дообхаживался, что деваться стало некуда; вы ж знаете, каков на «острове» обычай. И вот однажды утром мы с ним тайно обвенчались. А почему тайно? Потому что матушке он был не по нраву, да и мне самой тоже. Потом он со мной поругался, а как раз перед тем, как мы с вами в Лондон подались, взял да и уплыл на Гернси[40]. Ну а тогда, после ссоры, я увидала солдата и влюбилась по уши, даром что даже имени его не знаю. И всегда вот со мной так! А оно ведь нехорошо, дурно; потому я себе думать об нем запрещала, глядеть на него, когда он мимо проходил. Сама запрещаю, а сама слезы лью. Очень мне одиноко тогда было, а тут вы, сэр: поедем, дескать, в Лондон. А мне куда бы ни убраться – все едино. Вот я и согласилась.

– Святые небеса! – вырвалось у Пирстона. Он сильно побледнел, лицо исказилось горестным изумлением. – Почему, о, почему ты поступаешь так нелепо? Или, лучше спросить, почему ты мне сразу не сказала? Это что же получается? Ты замужем за человеком, который уплыл на Гернси; и ты его ничуть не любишь, а любишь солдата, с которым ни словечком не перемолвилась. Я чуть на нас обоих скандал не навлек, и все потому, что ты позволила мне любить тебя. Поистине ты очень коварная женщина!

– Вовсе нет! – надулась Эвис.

Однако она была бледна и явно напугана; она глаз поднять не смела.

– Я вам сказала, когда вы посватались, что чепуха это, – продолжала Эвис. – Я бы все равно за вас не пошла, даже если б не была за окаянным Айзеком Пирстоном. Разве можно, когда я теперь знаю, что это вы мою матушку бросили?

– За этот поступок я достаточно наказан! – печально молвил Пирстон. – Таких, как я, всегда ждет жестокая расплата. Но твоей матушке я никакого бесчестья не сделал. А теперь, Эвис, – я буду называть тебя милой Эвис в память твоей матушки, а не ради тебя самой, – теперь, милая Эвис, давай-ка посмотрим, как помочь тебе выпутаться, ибо ты и впрямь попала в беду. Почему ты не любишь своего законного мужа, Эвис?

Она отвела глаза; она смотрела на одну из статуй, словно не находила слов, чтобы поведать обо всех тонкостях своей натуры.

– Айзек – тот самый чернобородый мужчина, с которым я тебя встретил однажды в воскресенье? У него вид типичного «островитянина»; и он мой однофамилец, хотя данный факт ускользает от внимания там, где в ходу всего с полдюжины фамилий.

– Да, это Айк, он самый. В тот вечер мы с ним как раз и поругались. Он на меня взъелся, я не смолчала (вы, верно, нас слыхали), а назавтра он уехал.

– Как я уже сказал, я должен подумать, чем тебе помочь. Прежде всего, по-моему, надо вернуть домой твоего мужа.

Эвис нетерпеливо передернула плечами.

– Он мне постыл!

– Зачем же ты вышла за него?

– А куда было деваться, если мы уж друг дружке обещались, по нашему обычаю?

– Подумаешь, обычай! Он дик и нелеп, и давно устарел.

– Айк иначе понимает насчет всякого такого. Да что толковать – уехал ведь он.

– Между вами произошла обычная размолвка. Если он вернется, я помогу ему начать свое дело. Скажи, дом все еще принадлежит тебе?

– Да, это моя собственность. Пока меня нет, за порядком следит Надоеда Стоквул.

– Хорошо. Вы, сударыня, отправитесь домой немедленно и будете ждать, когда ваш супруг вернется и помирится с вами.

– Да не поеду я! Не надо мне его! – Эвис всхлипнула. – Я хочу здесь быть, при вас, или еще где-нибудь; где угодно, лишь бы он туда не добрался!

– Это у тебя пройдет. Ступай в квартиру и собирай вещи. Ну-ну, не упрямься, милая Эвис. Жди меня в лобби, я вернусь через час.

– Не хочу!

– Придется!

Она поняла, что в ее интересах послушаться Пирстона. Он действительно зашел за ней в назначенное время, минута в минуту, взял чемодан и зонтик, а она несла коробку и остальные вещи. Велев швейцару погрузить багаж Эвис и усадить ее саму в четырехколесный кеб и отправить на вокзал, Пирстон вышел из дома и глядел на дорогу, пока не появился кеб. Ошеломленная Эвис уселась; Пирстон тоже занял место в кебе, и они поехали.

В купе, где больше никого не было, они сели друг против друга; началось утомительное путешествие. Глядя в лицо Эвис и держа в уме ее признание, Пирстон недоумевал, как до сих пор не разгадал ее тайны. Всякий раз, когда их взгляды встречались, в глазах Эвис был вызов; в конце концов, она разрыдалась.

– Я к нему не хочу, не хочу! – всхлипывала она, вся такая жалкая.

Пирстон был огорчен почти так же, как она.

– Почему ты поставила меня и себя в такое положение? – спросил он с горечью. – Что толку теперь сожалеть! Я, по крайней мере, не сожалею. Для меня это означает выход из трудной ситуации. Если бы даже ты не была замужем, ты не стала бы моей женой!

– Нет, сэр, стала бы.

– Что? Ты бы согласилась? А кто совсем недавно утверждал обратное?

– Теперь вы мне куда больше нравитесь. С каждой минуточкой, сэр!

Пирстон вздохнул, ибо в эмоциональном плане был немногим старше Эвис. Эмоциональный рост тормозило вечное невезение; из-за этой помехи Пирстон оставался самым односторонне развитым из Божьих созданий. В его уме зародилось некое предложение, но было тотчас отвергнуто как вероломное по отношению к неискушенному земляку, почти родичу – ведь предки-то у него с Айзеком явно общие, и в одних и тех же традициях они оба были взращены.

В тот проклятый, вечно памятный день между Пирстоном и Эвис больше ничего существенного не произошло. Афродита, Астарта, Фрейя, или как там звалась богиня любви на его «острове», карала Пирстона, и прежестоко – как она всегда карает своих служителей при попытке сменить эфемерность на постоянство. Когда же снимется проклятие с Пирстонова сердца – по-прежнему юного, в то время как телесная оболочка претерпевает естественные изменения? Пожалуй, это кончится вместе с самой его жизнью.

Вернув Эвис в ее домишко, Пирстон прямиком отправился в часовню, где состоялось венчание. Пирстону требовалось увериться, что брак действительно заключен. Возможно, он питал ни с чем не сообразную надежду, что Эвис еще свободна, хотя ее свобода грозила ему скандалом. Но нет, в приходской книге было черным по белому написано: Айзек Пирстон и Энн Эвис Каро, сын и дочь тех-то и тех-то, поженились тогда-то. Здесь же стояли подписи жениха и невесты, священника, их венчавшего, и двух свидетелей.