Было уже совсем темно, когда четырехколесный кеб, в котором Пирстон вез Эвис с вокзала, остановился перед доходным домом. Пирстон занимал в нем целый этаж. В те времена подобный вид жилья был не так широко распространен в Лондоне, как ныне. Предоставив Эвис самой выбираться из кеба, а швейцару велев отнести багаж, Пирстон пошел вверх по лестнице. К его удивлению, на этаже царила тишина. Он открыл дверь своим ключом – комнаты были погружены во мрак. Пирстон спустился в лобби. Там, не зная, что делать, ждала среди саквояжей растерянная Эвис. Швейцар толковал с кебменом.

– Куда подевались мои слуги? – спросил его Джоселин.

– А их разве нету, сэр? Не ошибся я, значит; подтвердилось худшее-то! Скажите, сэр, могли вы оплошкою винный погребок не запереть?

Пирстон задумался. Кажется, он оставил ключ от погребка своей экономке, полагая, что может ей доверять, тем более, что погребок был далеко не полон.

– Так и есть, сэр! – продолжал швейцар. – Она, экономка-то ваша, неделю цельную, ежели не две, ой как чудно себя вела. Знай дует в говорящую трубку[37]: доставьте мне то, доставьте это; мы тут, внизу, уж и вниманья не обращали, так она нас загоняла. А вчера гляжу: выплывают парой, голубчики; должно, вас не ожидали, выходной себе устроили. Или вовсе – с концами смылись. Ежели б вы написали мне, сэр, я бы комнаты подготовил – я ж знаю, камердинер ваш отдохнуть отпущен. Хотя, право слово, не моя это обязанность!

Пирстон снова поднялся к себе и обнаружил погребок открытым; некоторые бутылки были пусты, другие вовсе исчезли. Впрочем, из вещей ничего не пропало. Его письмо на имя экономки так и лежало в почтовом ящике.

К этому времени саквояжи подняли в квартиру. Эвис – сама как бы часть багажа – мялась у двери, а из-за ее спины предлагал свои услуги швейцар.

– Проходи же, Эвис, – сказал наш скульптор. – Ну и что нам делать? Хорошенькое положеньице!

У Эвис долго не было идей; наконец, ее осенило: надо разжечь огонь в камине.

– Огонь? Разожги, пожалуй, если сумеешь. Ох, это стечение обстоятельств… до чего неловко! – пробормотал он. – Да, Эвис: займись камином.

– Не пойму: это кухня, что ли, у вас? От гостиной и не отличишь.

– Да, это кухня.

– Ну так я буду ее в порядке держать, пока вы кого мне в помощь не подберете, сэр. Еще бы найти, где тут у вас уголь… А дом ничего, не сильно велик; я думала, он больше.

– Ну вот и не робей! – с ласковой улыбкой напутствовал Пирстон. – Сегодня я поужинаю в городе, а ты наводи блеск. Швейцар и его жена тебе помогут.

И Пирстон ушел. Так началась его жизнь под одной крышей с Эвис. В Пирстоне крепло ощущение, что на родном «острове» девушку подстерегает опасность, и он решил не отсылать ее обратно, пока любовник (или любовники) – судя по всему, причина ее проблем – не поостынет. Вот каких масштабов достигло заботливое внимание Пирстона: он готов был, и даже почти хотел, рискнуть ради Эвис.

* * *

То было одиночество вдвоем, ибо, хотя, кроме них, в квартире никто не жил, Пирстон и Эвис не составляли друг другу компанию. Теперь, когда Эвис была под боком и Пирстон имел все шансы находиться в ее обществе, он избегал ее так же отчаянно, как преследовал на «острове», шансов не имея вовсе. Они даже не разговаривали; Пирстон записывал поручения и раскладывал бумажки на видных местах. Его задевало, и пребольно, безразличие Эвис к их изоляции от мира. Она вела бы себя иначе; она, пожалуй, всполошилась бы, если бы чувства Пирстона находили отклик в ее сердце.

Выходило, что Эвис, хотя и не обладает мудростью, не может считаться девицей приземленной в общепринятом смысле этого слова. Зато приземленной до невыносимости была ее манера отвечать на дружеские реплики (они изредка срывались с Пирстоновых уст как бы сами собой), да и отношение к нему в целом. Когда бы Пирстон ни измыслил предлог для того, чтобы заглянуть на кухню (требовалось пройти несколько ярдов по коридору с мозаичным полом и говорить с Эвис через дверь), он слышал от нее только «Да, сэр» или «Нет, сэр», причем Эвис даже не поднимала глаз, поглощенная тем или иным насущным делом.

Если бы жизнь его текла как обычно, он сразу подыскал бы пару умелых и добросовестных слуг; вместо этого он довольствовался одной служанкой. Хотя, по правде, Эвис и на одну не тянула. Пирстон теперь неизменно ужинал в клубе, а если ему случалось есть дома, на столе перед ним стояло блюдо с прискорбно одинокой отбивной котлетой или стейком – он ограничивал себя, страшась, как бы Эвис не возроптала: мол, слишком много работы – и не попросилась домой. Каждые два-три дня приходила поденщица, что означало потребление дополнительной еды и согревающих напитков, но Пирстон боялся ее появлений по другой причине. Что, если поденщица откроет Эвис глаза на двусмысленность ее положения в доме, думал он. Эвис, конечно, и сама могла догадаться, что до нее Пирстону служили два или даже три человека; впрочем, она, казалось, и в голову себе не брала вопрос, почему теперь Пирстон обходится без них.

Изначально Пирстон думал поручить заботам Эвис мастерскую – и только; но случай внес поправки. Тем не менее, однажды утром он отправил Эвис прибраться в мастерской, а когда, чуть позже, пришел сам, она с упоением вытирала пыль с гипсовых слепков и готовых скульптур.

Оттенок пыли неизменно интриговал ее.

– Гляньте, сэр! Словно бы какой углежог из Бедмута их лапал! Ишь как испоганил ваших глиняных красавчиков!

Пирстон долго смотрел на нее, а потом обронил:

– Вероятно, однажды ты выйдешь замуж, Эвис?

– Есть, сэр, которые выходят, а есть, которые не выходят, – отвечала Эвис, сдерживая улыбку, по-прежнему занятая пылью на изваяниях.

– А ты за словом в карман не лезешь, – заметил Пирстон.

Она задумалась, взвешивая комментарий, и больше ничего не сказала. Изнемогая в сладостных муках, подавляя порывы, глядел Пирстон на Эвис. Особенно его волновал профиль девушки, когда она склоняла головку: нос прямой, но без этой хищной классической красоты; округлый подбородок с наметившейся складочкой у самой шеи; тень от ресниц на румяной щечке, когда глаза так маняще потуплены. Напрасно старался Пирстон вдохнуть прелесть этого лица в глину; черты ему удавались, но ускользала самая суть!

Тем вечером, в спешке составляя письмо за письмом, Пирстон отправил Эвис купить почтовых марок, хотя уже начало смеркаться. Примерно через четверть часа его как подбросило: да ведь Эвис не ориентируется в Лондоне. Он совсем забыл об этом, и вот внезапно вспомнил.

Он велел ей идти на главный почтамт, ведь другие отделения уже закрылись, а туда путь лежал через две-три улицы. Пирстон распорядился самым обыденным тоном, не вдавшись в детали, а Эвис охотно согласилась, даже будто обрадовалась. О чем он только думал?

Он шагнул к окну. Пробило уже половину девятого, но из-за отсутствия Эвис жалюзи не были спущены. Пирстон открыл застекленную дверь и вышел на балкон. Настольная лампа сочила свои лучи сквозь зеленый абажур. Над площадью висела луна. Направо тянулась длинная улица, утыканная фонарями, и яркие их пятна – одиночные или скученные, в основном желтые, но с вкраплениями голубых и красных – казались тем мельче, чем были дальше от Пирстона. В доме на углу механическое пианино исполняло бравурный марш Россини. Фигуры пешеходов, темные, как тени, двигались вдоль и поперек по смутно видимой мостовой. Над крышами клубился мертвенно-бледный туман. Повыше, на фоне зеленовато-голубого неба, где уже проклюнулись первые звезды, хотя в нижних слоях еще держался дневной свет, торчали каминные трубы, формой напоминая локти, вилки и сжатые кулаки.

И над площадью, и над улицей стоял утробный гул, должно быть, слышный за многие мили; звуки шагов, голоса, свист, собачий лай были в этом гуле словно пена волн морских. Пирстона потрясла догадка, что ни единый элемент этой массы и не помышляет об отдыхе, о тишине.

И этот бескрайний людской океан качал, увлекал куда-то былинку бытия – его Эвис.

Пирстон взглянул на наручные часы. Эвис отсутствовала уже тридцать минут. С такого расстояния невозможно было бы узнать ее, даже если бы она и возникла на площади. Пирстон вернулся в комнату, схватил шляпу: он решился выйти на поиски. Он дошагал до конца улицы – Эвис ему не встретилась. От его дома на почтамт она могла пройти двумя-тремя путями, и Пирстон, выбрав маршрут наобум, ринулся к почтамту – лишь для того, чтобы обнаружить его запертым. Не помня себя от тревоги, он поспешил домой, но только нашел, что Эвис не возвращалась.

Потом он вспомнил собственные наставления: если, мол, заблудишься, садись в кеб и называй вознице адрес. Возможно, Эвис так и сделает. Он опять вышел на балкон. Улица, весьма респектабельная и престижная, была теперь почти безлюдна. Фонари напоминали солдат, выстроенных для встречи некоей процессии, которая все медлила появиться. Прямо под балконом, там, где мостовая разветвлялась, горел красноватый фонарь; на углу двое мужчин беседовали вальяжно, словно разморенные полуденным солнцем. Любвеобильные представители кошачьего племени, которых не встретишь днем, так и шныряли друг к дружке в гости, проскальзывая под воротами особняков.

Теперь внимание Пирстона было сосредоточено на кебах. Он почти переставал дышать, заслышав гулкий стук лошадиных подков, но все кебы направлялись к площади. Каждый из двух фонарей на передке расширялся, как зрачок, и Пирстону казалось: вот этот кеб точно повернет к его дому, именно в нем едет Эвис. Но нет, кеб катил мимо.

Уже не контролируя себя, Пирстон спустился по лестнице, вышел и направился в ту сторону, где пока было довольно оживленно, судя по гулу. Не успев свернуть на главную улицу, он выхватил глазом миниатюрный силуэт, который весьма неспешно двигался по противоположному тротуару. Пирстон метнулся поперек мостовой, и – хвала небесам – это была Эвис.