Пирстон повернул к дому, но не сделал и нескольких шагов, когда его нагнал Сомерс, сопровождаемый местным жителем, который тащил за ним этюдник и краски. Вместе они приблизились к воротам «Сильвании», где помощник Сомерса оставил свою ношу и удалился, а двое друзей стали прогуливаться вдоль ограды.

– Я только что встретил чрезвычайно интересную женщину, – выдал Сомерс.

– О да, она хороша. Истинныйй эльф, а может, сильфида; сама Психея, если угодно!

– Она потрясла меня.

– Вот и наглядный пример, что красоту не спрятать под самым простеньким платьишком.

– Может, и не спрятать, но это не тот случай. Дама, которую я встретил, была одета по последней моде и с большим вкусом.

– Так ты говоришь о даме в ландо?

– Разумеется. Погоди! Ты что, думал, будто я распоэзиваюсь о смазливенькой прачке, твоей соседке? Ну да, я встретил и ее тоже – но что она такое? Сгодится для портрета, но не для домашнего очага. А вот леди в ландо…

– Ее имя миссис Пайн-Эйвон. Она великодушна и благородна; она из тех, кто решается на поступки, которые людьми без внутреннего чувства чести всегда бывают дурно истолкованы. Завтра она покидает Бедмут, а сюда приезжала, чтобы повидать меня. Возможно, до тебя доходили слухи, будто между нами что-то есть? Миссис Пайн-Эйвон проявляла ко мне щедрость души, меня же надолго не хватило… Наверняка она кончит тем, что доверится какому-нибудь негодяю.

– Ты так думаешь? – пробормотал Сомерс, чуть подумал и сказал решительно: – Я сам на ней женюсь, если она согласится. Она мне очень приглянулась.

– Ох, Альфред, как бы это было хорошо! Только бы у тебя с ней сладилось. Она, между прочим, давно мечтает сменить высший свет на мир искусства. Она женщина нестандартная, импульсивная; вся – порыв. Мне перед нею совестно. Не скажу, что ее можно покорить – с моей стороны это были бы недостойные слова. Но ты попытайся. Если хочешь, я сам вас познакомлю.

– Я женюсь на ней, если она за меня пойдет! – повторил Сомерс и с характерным для себя флегматичным догматизмом добавил: – Решился жениться – бери первую, которая понравилась. Они все одинаковы.

– Ты же совсем не знаешь миссис Пайн-Эйвон, – возразил Джоселин, щедрый на похвалы тем, к кому не испытывал любви.

– Зато ты ее знаешь; вот я на твое мнение и положусь. Слушай, а она действительно красива? Я видел ее только мельком, вот в чем дело. Хотя… Зачем сомневаться? Будь она заурядна, она не зацепила бы меня, известного привередника.

– Поверь мне на слово, миссис Пайн-Эйвон вблизи хороша не менее, чем на расстоянии.

– Какого цвета ее глаза?

– Ее глаза? Насчет цвета я неприметлив, ведь по роду деятельности привержен форме. Погоди, вспомнил: они серые. А волосы скорее русые, чем каштановые.

– Я бы предпочел более темную масть, – беспечно бросил Сомерс. – Среди англичанок и так полно белокурых моделей. А, ладно! Блондинка – хорошее капиталовложение!.. Нет, нельзя так рассуждать: это легковесно. Главное, в целом она мне нравится.

* * *

Сомерс вернулся в Лондон. На крошечном полуострове выдался дождливый день, но Пирстон дошагал до беседки в пределах арендованного замка, уселся и закурил. Сие строение было возведено у самой стены, и Пирстону время от времени отчетливо слышался голосок Эвис, ведь дверь ее домишки стояла настежь, а отделял его от стен «Замка Сильвания» только узкий переулок. Однако говорила Эвис без своих восходящих и нисходящих интонаций. Пирстон знал, в чем причина: Эвис хотелось выйти из дому, но что-то мешало. Он еще раньше заметил: когда Эвис планирует вылазку, характерные интонации появляются в ее голосе уже за несколько часов до таковой. Эвис будто бы воркует, как голубка – без сомнения, потому, что думает о своем возлюбленном – или возлюбленных. Нет, не может их быть больше одного: она чиста душой, она лишена кокетства – это видно невооруженным глазом. Почему тогда мужчин – двое? Гм… каменотес, наверное, ей родня.

Предположение как будто подтвердилось, когда Пирстон, выйдя за ограду «Сильвании», увидел того самого солдата. Военные появлялись здесь редко; во время увольнительных они выбирали другую часть «острова». Значит, этот «красный мундир» имеет особую причину, решил Пирстон, оглядев его. Щекастый, добродушный парень; над верхней губой топорщатся два пучка волос – ни дать ни взять «усики» рассерженного карпа; глаза небольшие, черные, шапочка гленгарри[36] низко надвинута на лоб. Пирстон поежился, вообразив, как этот малый, не облагороженный ни единой битвой, даже и с беззащитными дикарями, смачно чмокает Эвис в нежную щечку.

«Красный мундир» потоптался возле домишки, заглянул в дверь и побрел по извилистой тропе к утесам, откуда начиналась дорога в форт. Однако он не ступил на нее, а повернул обратно, явно желая вновь пройти мимо жилища Эвис. Никакого сигнала от нее не последовало, и солдат ретировался.

Пирстону недостаточно было знать, что Эвис у себя дома; он пересек переулок и постучал в открытую дверь.

Никто не вышел к нему, однако он услышал некие звуки и шагнул через порог. Эвис была одна; она сидела на низенькой табуретке в темном углу, словно боясь, как бы ее не увидел в окно случайный прохожий. На Пирстона она взглянула равнодушно; она даже не удивилась. Глаза у нее были заплаканные. Впервые эта беззащитная молоденькая девушка, к которой Пирстон, как ему казалось, был привязан узами нежного благоговения, предстала перед ним в слезах. Он расчувствовался сверх всякой меры и потому вошел без церемоний.

– Эвис, деточка моя дорогая! – воскликнул он. – Что стряслось?

Она не ощетинилась, и он ободрился:

– Расскажи мне все как есть. Может, я сумею тебя выручить. Ну же, я слушаю.

– Тут нельзя, – прошептала Эвис. – Надоеда Стоквул услышит – она наверху.

Миссис Стоквул была пожилая особа, приличия ради поселившаяся в доме Эвис, когда та осиротела.

– Тогда идем ко мне в сад. Там чужих ушей не будет.

Эвис поднялась, надела шляпку и вместе с Пирстоном вышла из дому. Но в переулок она ступила не прежде, чем Пирстон, по ее просьбе, удостоверился, что там никого нет. Наконец, они очутились в саду «Сильвании».

Здесь царили тенистая прохлада и уединение; сквозь сеть ветвей виднелось море, а поскольку до него было рукой подать, слышалось бормотанье волн. С деревьев падали капли, но недостаточно часто, чтобы промочить беседующих.

– Я весь внимание, Эвис, – мягко начал Пирстон. – Не таись передо мной. Я был другом твоей матушки, как тебе известно. В смысле, я хорошо знал ее. И тебе тоже я буду другом.

Говоря так, Пирстон балансировал на грани: Эвис могла заподозрить, что не кто иной, как он, двадцать лет назад бросил ее мать. Впрочем, имя «изменщика», судя по всему, оставалось ей неизвестно.

– Не могу я вам открыться, сэр, – с усилием отвечала она. – Одно скажу: я через ту свою слабинку страдаю, про которую уж говорила. Прочее – чужой секрет.

– Очень жаль.

– Я увлеклась одним парнем, а мне об нем и думать нельзя, не то – беда. Сбежать бы – самое оно сейчас было бы.

– Сбежать с острова? – уточнил Пирстон.

– Ага.

Пирстон задумался. В Лондоне требовалось его присутствие, причем уже не первый день, он же тянул с отъездом, поглощенный новыми волнениями. А вот если он возьмет с собой Эвис, можно будет приглядывать за ней и развивать ее ум, одновременно избавляя ее от явной угрозы. Правда, покровительствуя молоденькой девушке, он, холостяк, должен быть осмотрителен; но в целом все выполнимо. И Пирстон задал прямой вопрос: хочет ли Эвис на время уехать?

– Я хочу остаться, но уехала бы, потому – так надо.

– Что скажешь о Лондоне?

Эвис просветлела заплаканным лицом.

– Да разве такое возможно?

– Почему нет? Ты бы поселилась у меня: мне нужна помощница. Я снимаю жилье, которое зовется квартирой; слыхала ты о таком? И в этой квартире есть мастерская.

– Не, не слыхала, – ответила Эвис без проблесков любопытства.

– Ну так вот, у меня там двое слуг, а камердинер сейчас в отпуске. Ты могла бы пригодиться; поработала бы месяц-другой.

– Я, сэр, нехудо мебель воском натираю.

– Видишь ли, не так много у меня мебели, которую надобно натирать воском. Зато в мастерской на полу вечно целые горы гипсовых и мраморных осколков, а также глины. Вдобавок ты бы мне позировала. И смахивала бы пыль с моих незадавшихся Венер, а также слепков рук, голов, ног, костей и тому подобного.

Эвис глядела испуганно, однако новизна явно привлекала ее.

– Говорите, сэр, это на время?

– Да-да, на время. Короткое или долгое – тебе решать.

Первый шок прошел, и по обстоятельности, с какой Эвис расспрашивала Пирстона о деталях его предложения, он мог бы понять, что ее чувства к нему зовутся дружеской симпатией, максимум – благодарностью, но отнюдь не являются теми, от которых спирает дыхание. Впрочем, разница в возрасте между ним и Эвис не была скандальной, и Пирстон продолжал надеяться, что завоюет Эвис, когда несколько разовьет ее ум. А вот что довело ее до слез, он сказать не мог.

По всем признакам, Эвис не потребовалось бы много времени на сборы; однако она удивила Пирстона почти моментальной готовностью. Казалось, она рвется покинуть «остров» немедля и так, чтобы об этом не знала ни единая живая душа. Почему она – влюбленная и поначалу не расположенная к отъезду – вдруг стала торопить его самого, Пирстон не понимал.

Он сделал все возможное, чтобы ничем не скомпрометировать девушку, страстно им любимую, ведь в его интересах было еще и заботиться о ней. С «острова» они выбирались порознь; Пирстон ждал Эвис на станции в нескольких милях от деревни. Показавшись ей из окна вагона, он перешел в соседнее купе. Он буквально сиял: впервые на его попечении была та, чьи имя и облик давным-давно он считал судьбой своей. Предвкушая, как исправит давнюю ошибку, Пирстон испытывал чувство, близкое к чистой радости.