Время было послеобеденное, день хмурый и печальный. Пирстон шагал длинной, круто забиравшей вверх деревенской улицей. По обеим ее сторонам толпились девушки с кувшинами – они пришли за водой к источникам. Сразу за домами, которые стояли так, что напоминали каменные врата, вздымалось крутое чело «острова», увенчанное фортом, будто каменной короной.

Добравшись до конца этой улицы, словно бы лицом к лицу сталкиваешься с почти отвесным уступом; он преграждает путь, он словно глядит на тебя в упор. Если бы всей этой каменной массе суждено было сползти вниз, она погубила бы деревню Стрит-ов-Вэллз. Однако путник, в первый миг ошеломленный, обнаруживает, что дорога – древний римский тракт, проложенный через весь «остров», – у самого уступа делает поворот направо под острым углом и стремится вверх. Слева есть другая дорога; ее выстроили в наши дни, она рвется в вышину почти столь же отчаянно, как и римский тракт, и отличается идеальной прямизной. Эта дорога ведет к форту.

Пирстон дошагал до развилки и остановился передохнуть. Обычно для прогулок он выбирал римский тракт – за живописность, но тут зачем-то окинул взглядом скучную современную дорогу. Она годилась для штудирования законов перспективы: была длинна, бела, ровна, конусовидна – то есть, линии ее обочин вдали сходились в одну точку. На обочине, на полпути к форту, сидела девушка; возле нее стояла корзина с бельем. Пирстон вмиг узнал ее по форме шляпки и характеру ноши.

Она его не видела, и вместо того, чтобы двинуться римским трактом, Пирстон начал медленный подъем по современной дороге. Эвис неотрывно смотрела вперед и вверх. Он проследил ее взгляд. Над дорогой нависала серо-зеленая каменная громада, плоская на верхушке – там помещались крепость и казармы. Казалось, линию небосклона, слитого со стеной, через равные промежутки нарушают этакие штырьки; то были будки часовых. Между двумя такими штырьками ползала взад-вперед красная точка, хорошо заметная на фоне свинцовых туч.

Тут-то Пирстон и догадался: у Эвис роман с солдатом.

Она обернулась, увидела Пирстона, подхватила корзину и продолжила путь. Крутизна была такая, что и без поклажи всякий бы запыхался, поднимаясь; Эвис выбивалась из сил.

– С этаким грузом ты не дойдешь, – сказал Пирстон. – Давай сюда свою корзину.

Эвис не послушалась. Пирстон стоял не двигаясь; под его взглядом она, почти задыхаясь, продолжала идти – лучезарное создание, воплощенная женственность в ореоле Пирстоновой одержимости. Поистине, Пирстон видел не ее саму, а «ткань ее сиянья»[34]; воспринимал ее не такой, какой она была на самом деле, и даже не такой, какой она казалась ему до сих пор. А вот кто она для солдата – еще вопрос.

Двигаясь прочь от Пирстона по наглядному математическому пособию, Эвис постепенно уменьшалась; однако Пирстон видел, что она не сводит глаз с караульного – ведь сам он не сводил глаз с нее. Вот с разных наблюдательных пунктов к Эвис ринулись караульные, но, узнав в ней прачку, не стали ей препятствовать. А вот она прошла по откидному мосту над огромным рвом, миновала очередной караул, скользнула под арку – и исчезла. Тот солдат, которого она поедала глазами, был теперь скрыт от Пирстона. Кошмарная мысль терзала его: соперник в красном мундире встретил Эвис, болтает с ней – беззащитной сиротой, дочерью милой Эвис Первой. А вдруг он сдал пост и повел Эвис осматривать форт? Вдруг взял у нее корзину, обнял ее, и она льнет к нему всем своим трепетным телом?

– На кого это, дьявол тебя возьми, ты таращишься как зачарованный?

Пирстон обернулся. Перед ним стоял старина Сомерс. Выглядел он по-прежнему как закоренелый холостяк – каковым и являлся.

– Я парировал бы фразой «А ты какого дьявола тут делаешь?», если бы не был так рад тебе.

Сомерс объяснил, что приехал с целью узнать, почему его друг в разгар сезона торчит в столь неподходящем месте, а заодно и подышать свежим воздухом. Пирстон пригласил его в «Сильванию», и приятели начали спуск.

– Насколько я понял, ты пялился на миловидную девчонку-прачку с целой корзиной белья? – уточнил художник.

– Верно. Но это для тебя она – просто прачка. Со мной иначе. Я, в отличие от всего мира, вижу в этой «островитяночке» Идею – или, если выражаться терминами Платона, квинтэссенцию и воплощение всего самого желанного в нашем бренном бытии… Надо мною, Сомерс, тяготеет проклятие; да, проклятие. Словно я недостаточно настрадался, гоняясь за фантомом, который обитал в женщине, покуда она была далеко, но исчезал, стоило ей приблизиться! Теперь все еще ужаснее: фантом и не думает исчезать, и терзает меня, даже когда я рядом, когда понимаю, что к чему! Я пленен этой девчонкой, хотя глаза мои открыты, хотя я отлично вижу, какой я болван!

Сомерс отметил про себя, что с годами в глазах Пирстона мечтательности только прибавляется (хотя должно бы убывать), но от комментариев воздержался. Когда приятели добрались до «Сильвании», Сомерс окинул взглядом окрестности, а Пирстон, указывая на коттеджик, построенный в елизаветинские времена, пояснил:

– Вот здесь она живет.

– Очень романтическое место, – отреагировал Сомерс, – и эта деревня, и «остров» в целом. В этаком антураже наш брат влюбится даже в огородное пугало или в фонарь из брюквы[35].

– Да, но к женщинам это не относится. Пейзаж не производит на них впечатления, хоть они и утверждают обратное. Что до этой девушки, она ветрена, как…

– Как ты во время о`но.

– Вот именно – но только с твоей точки зрения. Она мне сама призналась. И причинила ужасную боль.

Сомерс на миг застыл, потрясенный открытием.

– Хорошенькая смена ролей! Но ты ведь не намерен брать ее в жены?

– Напротив: женился бы хоть завтра. А почему нет? Что значат слава и светское общество для меня, потомка мародеров и контрабандистов? В этом плане я ей ровня. Вдобавок я изучил ее душу до последнего, наиглубиннейшего фибра; мне известно, в которой из каменоломен добыт материал для этого создания. А это, Сомерс, изрядно добавляет уверенности.

– В таком случае, ты будешь вознагражден.

* * *

В тот же вечер за ужином в неспешную дружескую беседу вторгся свист. Долгий, на одной низкой ноте, он долетел из-за утесов. Сомерс его и не заметил – в отличие от Пирстона. Ибо этот свист раздавался всегда в одно и то же время: когда Эвис хлопотала по дому. Пирстон извинился перед своим гостем и вышел на лужайку. Было уже темно. Он различил шорох гравия под чьими-то стопами и тяжкое дыхание моря. Шаги были почти невесомы, как если бы невидимка имел на ножках крылышки. А через пару минут Пирстон будто воочию увидел, как губищи некоего верзилы приложились к ротику, на который он сам едва дерзал глядеть, раненный его юной прелестью.

Еще через миг Пирстона спугнули голоса; в числе прочих, к «Сильвании» приближались те самые не ладящие между собой супруги. Они опять ссорились, сварливый голос женщины интонациями напоминал голос Эвис. Пирстон поспешил скрыться в доме. Наутро Сомерс отправился бродить по «острову»: ему нужно было найти живописные уголки для своих будущих марин. Пирстон, выйдя искать уже самого Сомерса, столкнулся с Эвис.

– Так-так-так! У вас, юная леди, имеется воздыхатель! – сурово начал он, а когда Эвис признала данный факт, добавил: – Все равно парню долго не продержаться.

– Нет, ЭТОГО я вряд ли брошу, – возразила Эвис, но Пирстон тогда не понял, на что она намекала. – Правда, он один раз меня обманул, но уж вперед так не сделает.

– Полагаю, он прекрасной души человек?

– Для меня сгодится.

– Уж, во всяком случае, он хорош собой.

– Мне краше и не надобно.

– Может, он еще и благороден, и достоин уважения?

– Благородства в нем на мой век хватит.

Смутить ее безмятежность Пирстону не удалось, и он закончил разговор. Назавтра было воскресенье. Сомерс с этюдником отправился к дальней оконечности «острова», на облюбованное им место, а Пирстон поставил себе цель – поглядеть, каков он, ухажер Эвис. Она вышла из домишки – своей цитадели; обнаружив это, Пирстон поспешил на Мысок, к маякам. Добравшись до ближайшего из них, он обернулся и на пустынной дороге, что вела к каменоломням, увидел молодого мужчину, явно каменотеса, и под руку с ним – Эвис.

Перехватив его взгляд, Эвис виновато покраснела. Лицо ее спутника, энергичное, с выражением вечной подозрительности, почти наполовину заросло жесткой черной бородой; типичный «островитянин», подумал о нем Пирстон. Проницательные темные глаза блеснули (так, во всяком случае, показалось Пирстону), словно этот человек был в курсе его дел и насмехался над ним.

Выходит, Эвис болтала о нем, перечисляла симптомы его нежной страсти! Эта девчонка, которую Пирстон берег бы пуще глаза не столько из-за ее собственной очевидной привлекательности, сколько в память ее бесценной матери, пренебрегла им играючи; да как она посмела?!

Недавнее превосходство, которое чувствовал Пирстон, сменилось чувством униженности столь внезапно, что на миг он даже забыл об одном обстоятельстве, а именно: кавалер Эвис отнюдь не был военным. Спохватившись, Пирстон задался вопросом: а как же солдат-караульный, адресат томного взгляда Эвис? Едва ли она так быстро переметнулась к каменотесу; точнее, если применять к ней теорию Фантома, интервалы между перепархиваниями ее Возлюбленного из одной оболочки в другую не могли быть столь коротки. И кстати – кто из этих двоих вызывает ее свистом?

Пирстон брел домой, подводя мрачные итоги: не выйдет искупить вину перед оригиналом, путем женитьбы вырвав копию из лап бедности и невежества. Небывалое постоянство в новой любви, на которое Пирстон уже настроился, Судьба разрушила еще на стадии замысла.

У ворот «Сильвании» стоял экипаж, причем не простая повозка, на какой к нему могли бы приехать из деревни под утесом, а элегантное ландо явно из курортного города на «большой земле». Теряясь в догадках, Пирстон вошел в дом и обнаружил в гостиной Николу Пайн-Эйвон.

На первый взгляд она, модно одетая и грациозная, казалась красивой; на второй взгляд Пирстон счел ее жалкой, столь бледно и взволнованно было ее лицо. Вообще она сильно отличалась от той леди, что в гостиной дома на Хэмптоншир-сквер сидела, будто проглотив палку, и мучила Пирстона высокомерной холодностью.

– Вы удивлены? Разумеется, вы такого не ожидали! – заговорила миссис Пайн-Эйвон тихим, умоляющим голосом. Пирстон взял ее за руку, и она томно подняла тяжелые веки. – Я не могла не приехать, мистер Пирстон! Я чем-то обидела вас тогда – верно ведь? Но чем же я так сильно задела ваши чувства, что вы удалились на эту скалу и живете здесь среди варваров, когда в разгаре лондонский сезон?

– Вы не обидели меня, дражайшая миссис Пайн-Эйвон, – отвечал Пирстон. – Как я сожалею, что подобное предположение закралось в вашу головку! С другой стороны, я рад, ибо ваша фантазия привела вас сюда, ко мне.

– Я поселилась в Бедмут-Реджис, – пояснила она.

– Значит, это вас я недавно видел в церкви?

Бледные щеки чуть порозовели; Никола вздохнула. Их взгляды пересеклись.

– Итак, мистер Пирстон, я имею все причины явить добродетель правдивости. Вы понимаете, что это значит. Не так давно верх был мой; теперь он ваш. Какие бы страдания я ни причинила вам за время наших неровных отношений – простите меня. Я готова загладить вину будущей кроткой покладистостью – до известных пределов, конечно.

Джоселин не мог не почувствовать внезапной нежности к этой привлекательной и еще недавно свободной сердцем даме, которая, с какой стороны ни взгляни, идеально подходила ему и даже превосходила его по всем параметрам, кроме финансового. Он снова взял руку миссис Пайн-Эйвон, задержал в своей – и она вся затрепетала. Но увы, дальше Пирстон пойти не мог. Юная «островитянка» в кокетливом воскресном платье и шляпке с пучком петушиных перьев держала Пирстона, будто на манильском канате. И он отпустил руку Николы Пайн-Эйвон.

– Завтра я уезжаю из Бедмута, – сказала она. – Вот почему я не могла не нанести вам визит. Вы ведь не знали, что я провела в этих краях и Троицын день, и всю последующую неделю?

– О нет, не знал; а то я бы сам вас навестил.

– Я не хотела писать к вам – и напрасно!

– Мне тоже очень жаль, что вы не написали, дорогая миссис Пайн-Эйвон.

Но ей-то хотелось быть для него просто Николой! Уже у ландо Пирстон сказал, что скоро приедет в Лондон и сразу же явится с визитом, но в тот самый момент, когда он произносил эти слова, мимо прошла к своему дому Эвис – одна, без кавалера. К Пирстону и миссис Пайн-Эйвон она не выказала ни малейшего внимания – не повернула головы, даже глаз не скосила.

Зато Пирстон буквально окаменел. Холодность к Николе, принесенная этой девчонкой – этим эльфом, колдуньей, духом каменоломен, – обрушилась как проклятие. Пирстон сознавал степень своей глупости, не зря ведь он назвал себя болваном. Но страсть, идеализирующая свой предмет, держала его крепко, и он был бессилен перед нею. Кончики пальчиков Эвис Каро волновали его больше, чем миссис Пайн-Эйвон вся, целиком, как женщина и как личность.

Не иначе, она догадалась об этом, ибо произнесла скорбно:

– Ну вот, я сделала все, что было в моих силах! Я чувствовала, что искупить мою тогдашнюю жестокость можно только одним способом: явившись к вам просительницей.

– Очень хорошо, что вы приехали; я вижу в этом проявление великодушия, дражайший мой друг! – выдал Пирстон. Учтивость, а не искренность сквозила в его тоне.

Затем они попрощались, и Никола Пайн-Эйвон покатила прочь. Но Пирстон ничего не видел, кроме удалявшейся Эвис, ничего не чувствовал, кроме своей беспомощности в ее руках. Церковь на «острове» построили рядом с останками языческого храма, дух которого, войдя в новое убежище, наказывал Пирстона руками тех самых ложных богов, которым он посвятил себя как в искусстве (подобно Деметрию Эфесскому), так и в сердце. Видимо, настал час божественной кары за идолопоклонство.