Из просторных покоев «Замка Сильвания», а также с участка при нем, а еще с ближайших утесов, Пирстон мог следить за каждым шагом той, что вмещала для него возрожденный Дух Прошлого, в чьем сиянии исчезали все низменные подробности.

В числе прочего Пирстон заметил, что Эвис делается беспокойной в дождливую погоду. А если в такой вот сырой день пелену облаков над Мертвячьим заливом взрезал золотой луч, девушка оживлялась – не ходила, а буквально порхала.

Пирстон ломал голову над этой загадкой. Обнаружил он и еще кое-что: в такое время Эвис избегала его, делалась скрытной, спешила свернуть разговор. И, хотя о грубости речь не шла, неприязнь была неоспорима.

Однажды вечером, когда Эвис покинула свой домишко и направилась в деревню у подножия холма, Пирстон двинулся за ней и засел в засаде на тракте, который, минуя «Сильванию», вел дальше, к Ист-Куорриз. Пирстон рассчитывал подловить Эвис на обратном пути.

Он достиг высшей точки тракта – отсюда начинался крутой спуск к деревне; но Эвис не появлялась. Пирстон пошел обратно, почти добрался до «Сильвании», развернулся и уже в сумерках долго бродил по каменистым кручам. Звезды висели не только над его головой, но, казалось, подступали с боков; горел в отдалении сухопутный маяк, с опасной отмели мигал маяк плавучий, где-то внизу скрежетал окатышами прибой, а на юго-западе темнела церковь, под сенью которой покоились пращуры «островитян».

Пирстон шагал все вверх, пока не заныли ноги, пока не закололо сердце и не возникла слуховая галлюцинация – будто свистят мимо него камни, пущенные пращниками, и раздаются голоса чужаков, что вторглись на «остров», перебили мужчин и сошлись с их женами и дочерьми, чтобы, благодаря смешению кровей, мог расцвесть цветок по имени Эвис. Каковой цветок, к слову, пропадал сейчас неизвестно где. Куда как глупо было ждать, но уйти не хватало духу. Наконец, Пирстон различил вдали крошечную фигурку и не столько по ее очертаниям, сколько по манере двигаться понял, что это Эвис.

Поразительно, как эфемерная грёза умаляет величайшие вещи из материального мира, стоит только среди трех величавых стихий – скал, небосклона и моря – появиться малютке-прачке! Секунда – и грандиозный безлюдный пейзаж скукожился у самых границ Пирстонова сознания, вытесненный сим ничтожным существом.

И вдруг существо, которое вот только что приближалось, исчезло, будто в воздухе растаяло. По одну сторону тракта тянулась низкая стена, но Эвис не перелезла бы через нее без изрядных усилий, которые Пирстон обязательно заметил бы. Он стал озираться – и что же? Плутовка вновь возникла на тракте.

Джоселин Пирстон поспешил к ней; она, видя это, остановилась. Приблизившись, он обнаружил, что Эвис едва сдерживает смех.

– Ну и что все это значит, проказница? – осведомился Пирстон.

Смех все-таки прорвался; Эвис повернулась к Пирстону в профиль и заговорила, глядя на него искоса:

– Да я еще два часа назад вас приметила, когда вы за мною пустились к Стрит-ов-Вэллз! Взяла да и схоронилась за валуном! Вы мимо прошли, подол мой задели, а меня не увидали. Иду назад: снова вы меня стережете. Я тогда прыг через стену и ну бежать, чтоб впереди вас очутиться! Не оглянись я, не остановись, вы бы в жизни меня не догнали!

– Но зачем ты вообще пряталась, бесенок ты этакий?

– Чтоб вы меня не нашли.

– Это не причина. Я жду ответа, милая Эвис, – произнес Пирстон.

Они уже шагали к дому. Эвис колебалась.

– Отвечай! – велел Пирстон.

– Ну, просто… просто мне причудилось, будто вы хотите ухажером моим быть.

– Вот нелепая мысль! А если даже и так – что бы ты сказала, Эвис?

– Что пока это нельзя… и долго еще будет нельзя, наверное.

– Почему?

– А вы меня не засмеете? Другим никому не скажете?

– Никогда.

– Тогда слушайте, – с серьезным видом начала Эвис. – Все потому, что мне любой ухажер прискучивает, чуть только я его поближе узнаю. Вот, к примеру, есть что-то этакое в парне, глянулся он мне; а ОНО – которое в нем – возьми да и пропади. Только не так чтоб с концами; нет, сэр, ОНО в другого парня переходит. Я следом бегу; а пока ох да ах, глядишь, ОНО уж в третьем, а мне куда деваться? Словом, никак я не угомонюсь, сэр. Уж пятнадцать раз такое было! Да, целых пятнадцать; стыд-то какой, – повторила она и засмеялась. – Не в моей это власти, сэр, право слово. А главное-то: для меня самой ОН – присуха моя – один, всегда тот же самый, только не могу я его удержать, и все тут! Вы ведь никому не скажете, сэр, про мой порок? – уточнила она с тревогой. – Потому что, если откроется, какова я на самом деле, меня уж никто не полюбит.

Пирстон стоял, не в силах двинуться с места. Эта малограмотная простушка, оказывается, тщетно гоняется за Идеалом – совсем как сам Пирстон. Только она это делает неосознанно, сама дивясь своим склонностям, подчиняясь своей природе. А не вселился ли ее Фантом в него, в Пирстона? И, трепеща сердцем, он спросил:

– А я, Эвис, – я не один из них?

Она задумалась.

– Были, сэр; были одну неделю. Вот как я увидала вас впервые, так оно и случилось.

– Лишь одну неделю?

– Около того.

– По какой же причине ОНО оставило мою бренную оболочку?

– Я, сэр, тогда поглядела на вас и думаю: вот красавчик, и притом джентльмен…

– Продолжай.

– А потом – почти сразу – узнала, что вы… старый.

– Ты правдивая девушка.

– Вы же сами спросили, сэр! – упрекнула Эвис.

– Верно. И вот, получив ответ, я зарекаюсь тебе докучать. Поспеши домой, уже поздно.

Давши Эвис удалиться, Пирстон двинулся к «Сильвании». Погоня за Фантомом, оказывается, подобна палке о двух концах, с горечью думал он. Одно дело – гнаться самому; совсем другое – быть одной из мертвых оболочек, которую Идеал оставил ради нового приюта. Вот, значит, кто отныне Пирстон – труп, посмешище Судьбы.

Шокирующее свойство, общее для него и Эвис – это тщетное стремление настичь Идеал, – пожалуй, говорило о том, что Пирстоны и Каро имели общего предка. От него-то свойство и унаследовано; многие поколения оно дремало, и вот проявилось во всей мощи. Впрочем, ясность не умалила шока.

Приблизившись к воротам, Джоселин уловил запах табака и различил в переулке две фигуры: они направлялись к дому Эвис, но не вошли, а продолжили путь по тропе, что вела к замку Рыжего короля и к морю. На миг Джоселином овладело тяжелое чувство: будто эти двое не кто иные, как Эвис и ее воздыхатель из местных парней, никчемный тип без видов на будущее. Однако мужчина заговорил, и по сварливым ноткам в его голосе Пирстон понял: это давешние супруги возвращаются домой.

Назавтра в обед он отпустил прислугу, чтобы хоть на несколько часов залучить в свое жилище прелестную Эвис и понаблюдать за ней. На закате, когда она опускала жалюзи, откуда-то из-за утесов раздался характерный свист. Щечки Эвис вспыхнули, но она продолжала хлопотать, словно и не было никакого условного знака.

А Джоселин, заметивший ее румянец, сразу заподозрил, что на счету этой девицы не только пятнадцать возлюбленных в прошлом, но и один – в настоящем. Впрочем, он мог и ошибаться. Прежние воспоминания и теперешние нежные чувства побуждали Джоселина предпринять все возможное, чтобы Эвис вышла за него, и вот, волевым усилием, он отбросил мысли о таинственном сигнале. Только бы Эвис согласилась! Не может она отказать: где это видано, чтобы простушки с края земли отвергали подобные предложения? О, тогда Джоселин определил бы ее в колледж на пару-тройку лет, затем обвенчался бы с ней, затем, чтобы расширить ее кругозор, «обтесать» ее, они отправились бы в небольшое турне… А дальше как Судьбе будет угодно. Что же до холодности Эвис (столь прискорбной в сравнении с благоговейным пылом ее матушки), так ведь мужчина, который на двадцать лет старше, чем его невеста, на лучшее и рассчитывать не может. Джоселин смирится с холодностью, утешится блаженством обладания той, что благоухает, словно дивными духами, его юностью и его родиной.