Минуло несколько дней. Утром, как обычно, Пирстон с верхнего этажа обозревал сад – ту его часть, которая располагалась за рощицей. Вдруг дверь отворилась, выскользнула некая фигурка – и исчезла, свернув в огород, где возился садовник. Вскоре, правда, она возникла вновь; она шла, помахивая пучками зелени. То была Эвис; ее темные волосы, заплетенные в косу, прикрывал опрятный чепец. С привычной безмятежностью, выражая лицом погруженность в себя, плыла она по дорожке, и ее мысли определенно не имели никакого касательства до Пирстона.

Как вышло, что Эвис хозяйничала в его доме, он не понимал, пока ему не вспомнилось: он же сам отпустил слуг на целый день, потому что им хотелось побывать на параде территориальной конницы в курортном городке на «большой земле»; отпустил с условием, что они найдут себе замену. И они предсказуемо пригласили Эвис. К своему удовольствию, Пирстон догадался, что у слуг сложилось о нем мнение как о человеке неприхотливом, иначе они позвали бы кого-нибудь поопытнее.

Дух (ибо Эвис казалась Пирстону духом) ближе к полудню принес ему ланч. Пирстон сидел за письменным столом; под его взглядом крышка с блюда была снята, а затем Эвис отошла к окну, чтобы поправить шнур жалюзи. Теперь Пирстон четко видел ее близкий к совершенству профиль, в котором узнавал черты одной из богинь на рубенсовском полотне «Суд Париса»[32]. Зато анфас ярче было сходство юной прачки с матерью.

– Ты сама приготовила все эти кушанья, Эвис? – спросил Пирстон, вставая.

Эвис повернула голову и с полуулыбкой выдохнула:

– Да, сэр.

О, эта легкая кривизна двух верхних передних зубов! Безразличный к Эвис человек не заметил бы ее, да и сам Пирстон тоже, если бы не точно такой же изъян у Эвис Первой. Пирстон знал о нем, жаждал снова увидеть его. Пока Эвис Вторая не открыла на миг в улыбке свои беленькие зубки, Пирстон об этой кривизне и не помнил. Он поцеловал Эвис Первую на прощание, она улыбнулась, он отметил, что зубки чуть наползли один на другой – и моментально забыл об этом. А манера улыбаться, кстати, у матери и дочери была одинаковая.

Назавтра утром, одеваясь, Пирстон сквозь расшатанные половицы слышал, как Эвис разговаривает с вернувшимися слугами. К тому моменту она водворилась в Пирстоновом сознании как инкарнация Неуловимой и Желанной; как та, которую, не спросив Пирстона, избрала сверхъестественная сила, чтобы явиться в очередной раз. Пирстон был заворожен ее интонациями: Эвис то и дело внезапно переходила на плутовской шепот, и тогда следа не оставалось от монотонности, свойственной малообразованной провинциалке. Тогда в ее голосе звучали Душа и Сердце – или то, что казалось душой и сердцем. Прелесть же была в интервалах (мы употребляем это слово в музыкальном смысле). Эвис выдавала несколько слогов на одной ноте, завершала фразу мягкой восходящей модуляцией, затем роняла голос, затем возвращала его на прежний уровень. И вот этот-то переход снизу вверх и обратно Пирстоном воспринимался как чистейшие линии, которые выводил его карандаш, и в его понимании был сродни восхитительным изгибам той, которую вожделеет целый мир.

К словам Пирстон не прислушивался. Речь Эвис как таковая не интересовала его и никоим образом не касалась. Наоборот, Пирстон предпринимал все усилия, чтобы не улавливать ни фраз, ни отдельных слов – его внимание сосредоточилось на голосе. Он имел полное право на эти интонации, но только не на смысл. А вскоре ее голос сделался для него жизненно необходим.

В воскресенье он обнаружил, что Эвис пошла к вечерне. Он шагал за ней по пустынному тракту, и шляпка с пучком петушиных перьев была для него путеводной звездой – он страшился упустить ее из виду. Когда Эвис вступила в церковь, он от дверей проследил, где она усядется, и занял место позади нее.

Поглощенный созерцанием ее ушка и белой шейки, Пирстон вдруг почувствовал присутствие другой дамы – та сидела ближе к кафедре, и ее платье, даром что черное и наискромнейшее, имело покрой, более характерный для Лондона, нежели для Ultima Thule[33]. Любопытство даже заставило Пирстона забыть об Эвис, пусть и на минуту. Дама в черном чуть повернула голову, и, хотя на ней была не по сезону густая вуаль, Пирстон как будто бы узнал Николу Пайн-Эйвон.

Что здесь делает миссис Пайн-Эйвон, спросил себя Пирстон – если, конечно, это она.

К концу службы внимание Пирстона вернулось к Эвис и достигло той степени концентрированности, что он напрочь забыл о таинственной даме в черном. Когда настало время уходить, она скользнула в боковую дверь; Пирстон спохватился слишком поздно. Если это и впрямь миссис Пайн-Эйвон, ее присутствие в церкви объяснимо: она живет в курортном городке, в гостинице, а сюда, на вечернюю службу, пришла по галечной косе моциона ради: так многие делают. Впрочем, Пирстона сейчас занимало совсем другое, и он не стал строить догадки.

Он вышел на воздух; огромное бесстрастное око маяка на Мыске было распахнуто, и, чтобы не столкнуться с Николой (или с ее двойником), а также избегнуть и остальных прихожан, Пирстон сделал вид, будто направляется к маяку. В нужный момент он развернулся и поспешил домой по тракту, который был теперь безлюден, рассчитывая обогнать возрожденную Эвис. Он не увидел ее и заключил, что она в сравнении с ним слишком резва. Приблизившись к воротам «Сильвании», Пирстон помедлил. В домишке Эвис окна были темны. Значит, она не возвращалась.

Пирстон снова двинулся в сторону церкви, но Эвис не обнаружил. Ему попались только двое пешеходов, супруги, как он догадался, не видя их в темноте, по словам мужчины:

– «Если бы ты не был на мне женат, я с тобой и знаться не стала бы» – хорошенькое дело для жены этак вот говорить!

Фраза покоробила Пирстона. Пройдя еще немного, он решил возвращаться. В коттеджике Эвис теперь светилось окно; не иначе, она добралась домой кружным путем. Успокоенный, что ей не угрожают ночные опасности, Пирстон открыл ворота и удалился в свою комнату.

* * *

На востоке (если находиться возле «Сильвании») берег дыбился утесами: от его живописности спирало дыхание. Пирстон вышел за стены своего жилища через калитку и сразу же оказался среди скал, над морем. Здесь лежал в руинах замок Рыжего короля, а рядом был колодец, вероятно, в древние времена снабжавший водою обитателей сей цитадели. Пирсон предавался мечтам под утренним солнцем, как вдруг заметил внизу, возле самого моря, знакомую фигурку: девушка расстилала на камнях белье.

Джоселин стал спускаться. Эвис, понял он, вновь вернулась к своему занятию. Ее руки были изящной формы, но пухленькие, с ямочками у локтей; розовость кожи оттеняли густо-лиловые, с рисунком, рукава хлопчатобумажного платья, которые трепал свежий ветер. Пирстон застыл поодаль. Ветер, тем временем, выдернул рукав сырой сорочки из-под окатыша (так на «острове» зовут морскую гальку); Пирстон наклонился, выбрал другой окатыш, потяжелее, и заново придавил рукав.

– Спасибо, – выдохнула Эвис.

Лишь после этого она подняла свои карие глаза и, кажется, обрадовалась, что имеет в помощниках Пирстона, а не кого-то другого. Судя по всему, ее поглощали невеселые думы, потому-то она до сих пор не замечала, что не одна на берегу.

Девушка продолжала разговор с дружелюбной прямотой, не выказывая ни энтузиазма, ни робости. Что до любви – от помыслов о ней Эвис была еще дальше, чем от помыслов о смерти и забвении.

С одной из простыней никак не удавалось совладать, и Джоселин предложил:

– Прижми края вот здесь и вот здесь и держи, а я придавлю их окатышами.

Эвис молча повиновалась, и Джоселин, укладывая очередной окатыш, коснулся ее руки.

Рука была совсем девичья, с длинными, тонкими пальчиками. И последний из окатышей, по невниманию Джоселина, тяжко лег на эти пальчики, чуть распухшие от постоянной возни с водой.

– Ох, прости, пожалуйста! – засуетился Джоселин. – Как я неловок: я тебя поранил, кожу содрал!

И он схватил ее руку, чтобы оценить ущерб.

– Вовсе это не вы, сэр! – воскликнула Эвис, зардевшись, однако не отнимая руки. – Это… это я сама нынче булавкой укололась. Окатыш никакого вреда мне не причинил, сэр!

На обоих рукавах яркого платья был повязан черный креп; при мысли о причине настроение Джоселина изменилось.

– Матушкину могилку навещаешь, Эвис? – спросил он печально.

– Да, сэр, хожу, как не ходить. Вот и нынче вечером пойду, маргаритки полью.

У Эвис оставалось еще не разложенное белье, и Пирстон попрощался, а вечером, едва заалели небеса, он выскользнул из калитки и прокрался к домику Эвис. Занавески не были задернуты; Эвис сидела за шитьем. Пока Джоселин медлил, взирая на нее, она вдруг вскочила, словно вспомнив о времени, и рывком надела шляпку. Джоселин ринулся вперед, скрылся за углом; он прошел улицу до середины, когда почувствовал, что за ним движется миниатюрная фигурка.

Он прибавил шагу, миновал парней и девушек, которые, звеня ведрами, брали воду из источников поодаль от дороги, и направился к церкви. Солнце зашло, и луч маяка вновь озарил небосвод. Церковь темным силуэтом встала на переднем плане. Тогда Пирстон сбавил скорость, чтобы Эвис нагнала его.

– Ты очень любила свою матушку, Эвис? – спросил он.

– Как же иначе? Известно, любила, – отвечала девушка.

Ее шаг был столь легок, что Пирстону казалось, он мог бы подхватить ее и нести на ладони.

Он едва не сказал «Я тоже», но счел за лучшее не посвящать Эвис в дело, о котором она явно не знала. Между тем Эвис, подумав, заговорила:

– Матушке ох как тяжело пришлось, когда она была тех же годков, что я сейчас. Не хотела бы я себе такой судьбы. Был у ней дружок; раз она к нему вечером на свиданье не вышла – тут его любви и конец. Матушка чуть не всю жизнь по нем убивалась. А я бы вот не стала, на ее месте. Не знаю, как звали того изменщика – не добилась от матушки его имени, – а только ясно: негодяй он. Ух, как подумаю об нем – зло берет.

После таких слов Джоселин не мог войти с Эвис в церковные ворота. Он отправился на южную оконечность «острова»; его терзания длились не один час. И все же, решил он, не достичь бы ему таких высот в своей профессии, тесно связанной с уровнем воображения, если бы он регулярно не отдавался на милость фантазий, близких к одержимости. Пусть он никчемен как гражданин и член общества, зато эти недостатки в полной мере компенсируются его талантом – значит, нечего распускать нюни, сетовать на уязвимость – не просто врожденную, но им же самим и культивируемую.

Но как же дорого платит он за каждую свою Лилит! Без сомнения, не за горами страшная кара. Что он такого свершил, за какие преступления страдает? Из плоти Николы Пайн-Эйвон Возлюбленная переместилась в сущий фантом – умершую женщину, которой Пирстон не был пленен при жизни – и почти сразу оставила свое пристанище, обосновавшись в живом двойнике покойницы, да, кажется, навсегда. Причем сей кареглазый двойничок своим полным безразличием к Пирстону лишь укрепляет позиции Фантома.

Неужели он действительно хочет сделать следующий шаг – посвататься к этой девчонке? Безусловно; желание, наконец, оформилось – даже несмотря на очевидность ее изъянов, усугубляющих низкий социальный статус. Рассудок, даром что его так легко обмануть, внушал Пирстону: Эвис Вторая лишена той особой впечатлительности и чуткости, какими обладала начитанная, пылкая маленькая женщина – Эвис Первая; как личность она неинтересна. Однако за двадцать лет идеалы Пирстона поменялись. Он стал придирчивее к женской внешности, и в угоду этим дополнительным требованиям закрывал глаза на душевные качества и интеллектуальные способности. Глядя на себя в зеркало, Пирстон радовался внутреннему несовершенству Эвис Второй, которое двадцать лет назад вынудило бы его пренебречь ею.

Странно разнилось восприятие Пирстоном его нынешней блажи и его любовных увлечений в юные годы. Сейчас он мог позволить себе одержимость, руководствуясь разумом, зная, что безумствует; в юности он путал безумие с мудростью. Тогда всякий проблеск здравого смысла насчет изъянов любимой женщины Пирстон гасил с ужасом и поспешностью. Сейчас подобные озарения не охлаждали его. Он изучил себя – и принял. Да, он раб своих прихотей; да, он таков.

В практическом смысле выходило, что семья Каро, единственная из знакомых Пирстону (а пожалуй, и единственная из всех, какие ему суждено встретить во всю жизнь), имеет «сырье» для оболочек Возлюбленной. И не страшно, что Каро на протяжении поколений (а то и вовсе никогда) не обновляли форму той, которая уравновесит его собственные изъяны, с тем чтобы они двое сделались идеальным целым. Похоже, Каро нашли «глину», но не сыскали «гончара», в то время как прочие семьи, чьими дочерьми Пирстон мог бы плениться, нашли «гончаров», но не разведали, где залегает та самая «глина».