Итак, вот он, вечер прибытия Пирстона в «Сильванию», внушительный особняк среди утесов, окруженный зубчатой крепостной стеной более поздней постройки. Пирстон обошел все комнаты, прогулялся по лужайке, вступил под сень вязов, то есть почувствовал себя в приятном уединении, которого не сыскать более нигде на всем «острове», лишенном деревьев. По духу и убранству «Сильвания» представляла собой полную противоположность окрестным домам. Взять деревья; другая роща, имевшаяся между галечной косой и Мыском, требовала времени, чтобы быть найденной. Для этого потребовалось бы удалить слой сыпучей горной породы. Под ним обнаружилось бы каменное ложе с окаменелым сосновым бором, где все деревья наклонены в одну сторону: таков результат действия мезозойских штормов.

Когда сгустились сумерки, Пирстон приступил к делу, ради которого и арендовал «Сильванию». Двое слуг, оставленные им в особняке, уже разошлись по своим комнаткам, и он покинул дом, никем не замеченный. Он прошел под навесом ветвей с набухшими почками и приблизился к пустующей беседке в елизаветинском стиле; она располагалась на внешней стене ограды и словно надзирала над соседними коттеджиками. Среди них был и дом воскресшей Эвис.

Пирстон правильно выбрал время: он знал, что местные жители с наступлением темноты не спешат занавешивать окна. Его упования сбылись: освещенное окно гостиной просматривалось из беседки не хуже, чем с улицы в тот, первый раз.

Слышались также и звуки – приглушенный стук. Это Эвис утюжила белье, постелив на стол фланель. Новая порция белья, еще сырого, была развешана на сушилке у очага. Тогда, в порту, Эвис предстала Пирстону бледной; теперь ее лицо раскраснелось от усилий и жара. Впрочем, судя по всему, Эвис хранила полное бесстрастие – почти Минерва, если смотреть в профиль. Когда она поднимала взгляд, Пирстону казалось, что в ее чертах дышат сердце и душа Эвис Первой – верный знак, что Фантом вселился в эту плоть. «Неужели это иллюзия; возможно ли такое?» – думал Пирстон. На его памяти Наследственность часто упорствовала в придании внешнего сходства представителям многих поколений одной семьи, но не заботилась одарить их общностью интересов. И Пирстон отчаянно надеялся, что в случае с Эвис все не так категорично.

Вскоре он заметил, что мебели в комнате убыло. Так называемый буфет, а точнее, угловой посудный шкаф о двух дверцах, где хранилась фарфоровая посуда, исчез, а его место заняла простая полка. Не обнаружил Пирстон и старинных напольных часов в дубовом футляре, которые, казалось, были способны вскидывать бровь и добродушно усмехаться. Теперь их обязанности выполнял простенький, дешевенький экземпляр с белым циферблатом. Подтекст этих замен затронул в Пирстоне отнюдь не человеколюбие, но примитивные инстинкты. Вместо того, чтобы опечалить, он внушил недостойное соображение: нужда, грозящая юной Эвис, может толкнуть ее к нему в объятия.

Поскольку он арендовал «Сильванию» на изрядный срок, не было никакой спешки прямо сейчас навязываться Эвис, и Пирстон ушел. С каждой секундой рассеивались его сомнения в том, что этой девушке суждено стать телесным приютом для грёзы, изменчивой, как Протей, и не пожелавшей озарить изнутри Эвис Первую, пока та не переместилась в разряд воспоминаний.

Нельзя сказать, что Пирстон с легкостью признал это. Его нынешняя сердечная склонность отдавала сумасшествием. До сих пор он, идеализируя женщину, не терял головы; да и Возлюбленная крайне редко вселялась в ту, что, завораживая душу, одновременно коробила интеллект. Похоже, теперь будет иначе.

Утро настало изумительное. Шагая к воротам с намерением прогуляться, Пирстон увидел, как Эвис вступает в его владения через черный ход. Она тащила большую ивовую корзину овальной формы, прикрытую белым полотенцем. Ну конечно, догадался Пирстон: Эвис стирает, и раньше стирала, на обитателей «Сильвании»; как он об этом не подумал! Не прачкой, а сущей сильфидой явилась она в утреннем свете. Стирка, заодно с глажкой, подумалось Пирстону, была неподходящим ремеслом для миниатюрной Эвис Первой и столь же плохо подходит для ее дочери.

Но разве прачку он видел перед собой? Нет, внутренним светом эту девушку озаряло существо более реальное, более текучее и всепроникающее – и столь хорошо ему знакомое! Эвис была только исполнительной служанкой; с ее земными занятиями и недостатками следовало примириться, ведь сия бренная плоть обеспечивала горенье божественному пламени; она была необходима, как необходимы на пиротехническом представлении разнообразные треноги и прочее оборудование.

Эвис, между тем, вышла из «Сильвании» и направилась домой по тропке, о которой Пирстон и не подозревал; возможно, она предпочла ее главной дороге, потому что заметила у ворот Пирстона. Вроде мелочь – они едва знакомы; однако Пирстон никак не думал, что Эвис может – и будет – сторониться его. Это был новый опыт. Познавать ее на расстоянии не получится, решил Пирстон, и тотчас измыслил предлог для встречи наедине. Он придрался к качеству стирки и послал за юной прачкой.

– Она совсем еще дитя, – пояснила, извиняясь, экономка. – После смерти матери на нее свалились все заказы, и она, бедняжка, барахтается, чтоб на плаву держаться; мы стараемся быть к ней снисходительны. Но я передам ваши претензии, сэр.

– Я сам с ней поговорю. Пришлите ее ко мне, когда она снова придет, – распорядился Пирстон.

И вот однажды утром прислуга доложила, что Эвис ждет в холле (Пирстон как раз писал ответ на ядовитую критику своего последнего произведения). Он вышел в холл.

– Насчет белья, – холодно начал наш скульптор. – Я человек требовательный и желаю, чтобы перед стиркой мое белье не замачивалось в извести.

– Да я и знать не знала, что так делают, – тихо отвечала заробевшая дева, не смея взглянуть на него.

– Хорошо. Далее, я против катков для белья: они портят пуговицы.

– Да у меня и катка-то нету, сэр, – пролепетала Эвис.

– Тем лучше. Мне, кроме того, не нравится, когда при крахмаливании в раствор добавляют слишком много борного мыла.

– Да я его туда вовсе не ложу; я об нем и не слыхала, – последовал кроткий ответ.

– Понятно.

Пирстон не переставал думать об Эвис – или, как выразился бы ученый, Натура, под прикрытием диалога о белье, осуществляла свои планы на будущее поколение. Что за человек Эвис Вторая, каков ее нрав – постичь это Пирстону мешало внешнее сходство девушки с матерью, оцененной им слишком поздно. В младшей из двух Эвис ему против воли мерещились качества Эвис Первой, а те черты, которые шли вразрез с его представлением о переселении душ, Пирстон задергивал мысленной занавеской.

Сама девушка, похоже, думала только о задании, что ей дали. В ее ответах не было подтекста, и вообще она едва ли воспринимала Пирстона как существо другого пола и интересной наружности.

– Я знавал твою матушку, Эвис; помнишь, я говорил тебе об этом?

– Как не помнить.

– Гм. Я снял этот дом на два-три месяца, и ты будешь мне нужна. Ты ведь по-прежнему живешь за крепостной стеной?

– Да, сэр, – безразлично произнесла Эвис.

И собралась уходить – ничуть не взволнованная, равнодушная. Ни единый мускул не дрогнул в ее красивом лице. Пирстон был обескуражен. Вот копия той, что некогда вся трепетала рядом с Пирстоном, и чей поцелуй, подаренный ему почти на этом самом месте, Пирстон сейчас ценил много выше прочих поцелуев (хотя и пренебрег им, когда он был свеж, как сама весна). Тогда Эвис Первая бросилась ему на шею (к слову, в считаных ярдах от этого места!); а сейчас Эвис Вторая (как выражаются «островитяне», плодушка[29] на материнской ветке) взяла да развернулась, и вот-вот исчезнет; почему?

– Твоя матушка, Эвис, была, насколько мне помнится, образованной, начитанной женщиной.

– Да, сэр; все так говорят.

– Надеюсь, ты похожа на нее.

Эвис лукаво качнула головой и чуть попятилась.

– Погоди, Эвис. Вот еще что: я привез с собой мало белья, поэтому ты должна приходить каждый день.

– Как вам угодно, сэр.

– Ты не забудешь?

– Нет, сэр.

С тем он ее и отпустил. Он был человек городской, она – безыскусная «островитянка»; он раскрылся пред нею подобно актинии, но не раздражил эпидермиса ее души. Как это чудовищно, думал Пирстон, что девица, которой досталась внешность той, о ком он хранит сладчайшие воспоминания, столь неотзывчива и нечутка. Может, ему надо сделать первый шаг; может, Эвис – сама Страсть в маскарадном костюме Безразличия, потому что он ведь намного старше, и притом весьма искушен?

Вот он и добрался до сути. Сердцем он был столь же молод, как в те времена, когда ухаживал за матерью Эвис Второй. Опыта с годами прибавилось; чувства остались свежи, как в двадцать лет.

И до чего же Пирстон завидовал тем из своих знакомых, кого величают недалекими и даже узколобыми! Эти персонажи – все как один в очках и с трубкой – невозмутимые, приземленные, хоть и малость эксцентричные, прежде в изобилии встречались в каждом солидном доме, частной школе и колледже, а ныне постигли науку бросать невест. Уж они-то (думалось Пирстону) точно не имеют в своих пропитанных коммерцией и политическими пристрастиями душах ничего сверх нормы. Они не ринулись в бурный поток пылкости, а прошли по бережку, и вот нежатся в стоячей воде философии среднего возраста. А он, Пирстон, их ровесник, будто пробка, взлетает на гребень каждого буруна, сиречь влюбленности, ровно так же, как в юности, с той только разницей, что ныне ему очевидна любовная тщета, а значит, страдания его удвоились, как удвоились годы.

Эвис ушла, и в тот день Пирстон с ней уже не пересекся. Вызвать ее вторично он не мог; иными словами, она была для него столь же недоступна, как если бы укрылась в стенах цитадели, венчавшей самый высокий утес на «острове».

Вечером Пирстон вышел на прогулку. Он прошагал мимо замка Рыжего Короля, почти висевшего над морем; против него, древнего, «Сильвания» казалась вчерашней постройкой. У подножия дыбились обломки стен; на некоторых были вырезаны либо инициалы, либо полные имена. Пирстон помнил, как сыскать один конкретный камень; в слабом свете луны ему скоро предстали два имени, «ЭВИС» и «ДЖОСЕЛИН» – он вырезал их лично, еще в отрочестве. Буквы едва виднелись, полустертые от времени и воздействия морской воды. Зато совсем рядом красовалось имя «ЭНН ЭВИС» в паре с именем «АЙЗЕК». Определенно, эту надпись сделали два, максимум три года назад; весьма вероятно, «Энн-Эвис» была его Эвис Вторая. А кто был Айзек? Не иначе, какой-нибудь юнец, приятель детских игр.

Пирстон повернул к «Сильвании»; путь лежал мимо домика семьи Каро. Возрожденная Эвис сияла внутри, словно душа этого жилища; светился прямоугольник окна. Эвис была вне досягаемости.

* * *

Каждый внезапный приход Эвис в «Сильванию» становился для Пирстона шоком, выбивал из колеи. Причиной было не столько собственно ее присутствие, сколько новое состояние, в котором Пирстону мнилось нечто зловещее. Для самой Эвис неожиданные встречи с Пирстоном не имели того эмоционального накала, какой испытывала двадцать лет назад Эвис Первая. Энн Эвис не чуяла приближения Пирстона; она едва ли вообще его замечала. Для нее он был скорее каменным истуканом; она для него была пламенем пожара.

Нежданный сапфический трепет перед любовью охватывал нашего скульптора всякий раз, когда его зрелый, склонный к рефлексии ум брался упирать на то обстоятельство, что одержимость юной прачкой опасно близка к безумию. Пирстона прошибал холодный пот. Что, если пришло время расплаты за прежнее непостоянство эмоций (результаты коего были вполне материальны); что, если ему суждена вечная тяга к женщине, презираемой его же интеллектом? Однажды Пирстону приснилось, будто, не слишком старательно прикрываясь плотской оболочкой Эвис Второй, «насмешку отражает каждой жилкой»[30] сама Афродита, «искусная в хитрых ковах»[31].

В любом случае, Возлюбленная вновь была жива; утраченная, она нашлась. Изменение тактики обескураживало Пирстона. Возлюбленная представала ему в разных обличиях; вселялась в женщин всех сословий – от достойной дочери священника или пэра до египетской танцовщицы, исполняющей с покрывалом танец живота, извивающейся в такт ритмам там-тама. Но каждая инкарнация имела особенную прелесть либо тела, либо души – чаще всего острый ум, реже – одаренность в каком-либо искусстве, иногда – выдающийся талант. А эта, новая инкарнация обладала только физической привлекательностью, была не более чем желанна. Не ведала, как играть веером или манипулировать кружевным платочком; едва ли умела перчатку натянуть.

Зато ее жизнь, пусть убогая, была невинна; невинность-то Пирстона и пленила. Бедная малютка Эвис, всему причиной твое полное сходство с покойной матушкой! В конце концов, рассуждал Пирстон, происхождением Эвис Вторая не ниже его. До жалкого статуса прачки ее низвела злая судьба. Как ни странно, именно за скудость чувств и ума он и любил Эвис. А как действовала на него ее юность – воистину, неописуемый эффект! Чувства Пирстона к Эвис Второй были столь же свежи, как к ее предшественнице; но, увы! – за эти двадцать лет он изрядно продвинулся к границе страны теней.