По возвращении в Лондон привычная жизнь возобновилась, но Пирстон вел ее машинально, пребывая на самом деле совсем в других местах. Фантом, обретший плоть и кровь, удерживал его разум вдали от столицы. Пирстон ни о чем не мог думать, кроме как об «острове» и об Эвис Второй, что там обитает – вбирает его соленое дыхание, позволяет прикасаться к себе его ливням – и не чурается римской богини любви, которая не покинула «остров», хоть храм ее и разрушен. Вспоминая простушку Эвис Вторую здесь, в городе, Пирстон прельщался даже ее изъянами.

Ничто теперь не доставляло ему большего наслаждения, чем после обеда (он и раньше посвящал эти часы прогулкам на свежем воздухе) отправиться на берег Темзы и выследить кеч, везущий камень с родного «острова». Пронаблюдав за разгрузкой, Пирстон входил в ангар либо на правом, либо на левом берегу и долго созерцал белые кубы и плиты, напитывался ассоциациями, вызывал genius loci[28] – и ему почти удавалось забыть, что он в Лондоне.

Однажды он направлялся к одному из причалов; пришлось пробираться по слякоти. Вдруг его внимание привлекла женская фигурка на противоположном краю причала: она как раз приближалась к той точке, которую только что оставил Пирстон. Она была миниатюрна, гибка и стройна; Пирстон заметил бы ее даже только благодаря одежде, подчеркнуто простой и нарочито сельской. Но его потрясло, в первую очередь, удивительное сходство девушки с Эвис Каро-младшей, или Энн Эвис, как она назвалась.

Она не прошла и сотни ярдов, когда Пирстон убедился: это и есть Эвис. Смесь его дневных эмоций достигла той степени гремучести, что Эвис утраченная и вновь обретенная показалась одним и тем же существом. Масла в пламень фантазий подлило поразительное внешнее сходство – вероятно, результат близкого родства между отцом и матерью девушки. Пирстон бросился обратно, живо отыскал ее в толпе. Она шла к причалу; вот приблизилась, огляделась по сторонам, как делает каждый в незнакомом городе, открыла ворота – и исчезла.

Пирстон последовал за ней. Она уже пересекла площадку, куда выгружали камень и где стояла, пришвартованная, неуклюжая баржа. Сократив расстояние, Пирстон увидел, что Эвис разговаривает со шкипером и какой-то пожилой женщиной – оба прибыли прямо с «острова», это было ясно по акценту. И Пирстон решил представиться, открыть, что и он урожденный «островитянин», ведь о его разорванной помолвке с матерью Эвис практически никому не было известно.

Нынешнее воплощение Эвис Каро живо узнало Пирстона и с прямотой, свойственной ее происхождению и летам, объяснило ситуацию, хотя сделать это следовало скорее самому Пирстону, который вторгся в компанию.

– Это будет капитан Киббс, сэр, он в родстве с моим отцом, – говорила Эвис. – А это миссис Киббс. Мы прямо с «острова» прибыли, чтоб развеяться, а в среду нам надобно домой.

– Вот как! Где же вы остановились?

– Да тут, на судне.

– Неужели прямо на судне и живете?

– Ага.

– Господь свидетель, сэр, – встряла миссис Киббс, – я средь энтих кимберлинов во всю ночь глаз не сомкнула бы со страху. Я и днем-то опасаюсь, как по улице иду: не могу упомнить, сколько разков направо свернуть, а сколько налево, чтоб до нашего суденышка добраться – верно, Джоб?

Шкипер кивком подтвердил слова своей жены.

– На берегу вам было бы безопаснее, чем на судне, – заметил Пирстон. – Ветра Английского канала непредсказуемы, к тому же всякий сильно рискует во время выгрузки камня.

– Ваша правда, – согласился Киббс, как только украдкой извлек нечто, застрявшее меж его зубов. – В эту пору ветра и впрямь лихие. А пуще того нашему брату, который на кечах ходит, надобно беречься пароходов, что к океану держат путь. Очутишься возле этакой громадины – она твою скорлупку надвое расколет, тело бренное так на дне лежать и останется, и не узнает никто, как оно все случилось.

Пирстон обернулся к Эвис, жаждая столь многое сказать ей; но что именно? Он не знал. В итоге он вымучил вопрос:

– Ты и обратно по морю отправишься, Эвис?

– Да, сэр.

– Соблюдай осторожность на судне.

– Ага, соблюду.

– Надеюсь… надеюсь скоро вновь тебя увидеть… и поговорить с тобой.

– И я, сэр.

К большему не располагала обстановка, и Пирстон, еще постояв с Эвис и четой Киббс, ушел. Он думал об Эвис более, чем прежде.

Назавтра он мысленно проводил всю троицу вниз по Темзе, дав кечу время на то, чтобы погрузить балласт, а в среду кеч уже представлялся ему в открытом море. Той ночью Пирстону все мерещилось крохотное суденышко, окруженное огромными пароходами, не имеющее возможности подать сигнал: здесь люди! Эвис, отныне бесценная, спала в своей каюте, не ведая, что отдана на милость тысячи вероятных бедствий.

Здравый смысл твердил ему, что эта Эвис, внешней прелестью превзошедшая свою матушку, куда беднее покойной интеллектуально и духовно. Тем не менее, пламя, разжечь которое в Пирстоне оказалось не по силам Эвис Первой, теперь пылало в нем, почти страша его. Пирстона стали мучить предчувствия: уж не намерена ли непостоянная Возлюбленная сыграть с ним злую шутку? Точнее, не вздумалось ли прихотливому Божеству судьбы использовать ее для этой цели?

Похоже, Пирстона высмеют, и притом прежестоко; нимфа, двадцать лет терзавшая его своими воплощениями, приготовила ему роль в сатирической комедии. Ибо разве это не комедийный сюжет – оставить полную достоинств, богатую и знатную миссис Пайн-Эйвон ради молоденькой прачки, стать жертвой мистического магнетизма, который ничего общего не имеет с рассудком?

Но какое это было бы блаженство – отмахнуться от смутных подозрений и отдаться воле судьбы!

И Пирстон стал искать пути к этому блаженству. Он вспомнил про объявление о сдаче «Сильвании» внаем. Одинокому мечтателю, что стремился достичь идеала через искусство, вовсе не нужен был такой огромный особняк с роскошной обстановкой; но здесь все решало местоположение, а что до арендной платы за несколько месяцев, наш герой мог себе позволить такие расходы. И вот тем же вечером письмо агенту недвижимости было отправлено, а через несколько дней Джоселин стал временным владельцем особняка, никогда не виденного им изнутри; в детстве он, помнится, мысленно населял «Сильванию» зловредными призраками.