Только и слышалось, что пришепетывание волн, которые льнули к скалистому берегу, – ведь каменотесы окончили свой труд. Джоселин не ведал, сколько так просидел – одинокий, погруженный в раздумья. Не понял он и другого (хотя его давно уже клонило ко сну), а именно, что незваная печаль, это мягко действующее снотворное, убаюкала его, и он вовсе потерял счет времени и всякое понятие о том, где он и почему. И вот в эту минуту, а может, несколько минут, ему грезилась Эвис Каро; она, озаренная лунным светом, покинула могилу.

Не постаревшая ни на год, не погрузневшая ни на унцию, не погрубевшая лицом ни на йоту, Эвис была ровно такая же, какой Джоселин видел ее двадцать лет назад, при расставании, в переулке. Но тут здравый смысл, возмущенный нереальностью сего феномена, очнулся в Джоселине, и сонливость живо соскочила с него. Он понял, что Эвис была только грёзой.

– Наверное, я заснул, – сказал он себе.

Однако Эвис казалась куда как реальной. Тем не менее, Джоселин отмахнулся от данного факта; он стал убеждать себя, что, даже если в злополучном письме – неправда и Эвис жива (что немыслимо), ее юность сохраниться не могла – тут и лунный свет был бы бессилен. Эвис точно не выглядела бы как почти двадцать лет назад. Если Джоселину явилось существо из плоти и крови, значит, это другая женщина – не Эвис Каро.

Дань сентиментальности он отдал, могилу посетил; больше на «острове» ему было делать нечего. Джоселин решил вернуться в Лондон нынче же, однако до поезда еще оставалось время, и вот, повинуясь естественному порыву, Джоселин направился в Ист-Куорриз, деревню, родную для него и для Эвис. На рыночной площади он свернул к особняку под названием «Замок Сильвания». Это был большой частный дом сравнительно недавней постройки. Участок при доме мог похвалиться единственной на весь «остров» рощицей; других деревьев здесь не росло. К ограде «Замка Сильвания» вплотную подступали более скромные коттеджи, и последним в ряду стоял домишко Эвис – собственность семейства Каро, а не арендованное жилье. Там, наверное, она и скончалась.

Чтобы добраться до него, пришлось миновать ворота «Замка Сильвания»; на ограде над лужайкой Джоселин заметил табличку «Сдается внаем со всей обстановкой». Еще через несколько шагов ему предстал домик Эвис Каро. Его построили из массивных камней столетия два, если не три назад, но кладка была надежна, и всем своим видом этот дом говорил: мне время нипочем, не то что этим шаблонным новоделам. Взгляд Джоселина невольно устремился на окно – незанавешенное, хотя в комнате горела лампа. Джоселин отступил в тень противоположной стены и стал наблюдать.

У стола, покрытого белой скатертью, хлопотала молодая женщина: она убирала в буфет чайную посуду. Это была точная копия утраченной Эвис; это ее Джоселин только что видел на кладбище и принял за иллюзию или мечту. И пусть теперь не закрадывалось сомнений в том, что она реальна, ошеломляло само ее положение – одна, в притихшем, пустом доме. Объяснение сулили шаги по улице; Джоселин принялся ждать, и через несколько минут с ним поравнялся каменотес, спешивший домой. К нему-то Джоселин и обратился за разъяснениями.

– Это, сэр, будет дочка покойной миссис Каро; ох, я чаю, и тошно ей, бедняжке, нынче! А что до сходства с матерью, так сами видите: как две капли похожи; это и все признают.

– Но как же вышло, что девушка осталась совсем одна?

– А так и вышло, сэр: один братец ейный утоп, другой в Америке обретается.

– Кажется, семья раньше владела каменоломней?

Каменотес тут же оседлал своего любимого конька и в подробностях поведал мнимому кимберлину, что на «острове» добычей камня занимались три семьи, причем представителям последнего поколения каждой из них пришлось отчаянно конкурировать. Звались они Бенкомами, Пирстонами и Каро. Бенкомы из кожи вон лезли, чтобы затоптать конкурентов, и частично преуспели. Они сделались сказочно богаты, продали бизнес и покинули «остров», где к ним так благоволила удача («с концами, стало быть, убрались, сэр»). Пирстоны, те еще упрямцы, держались середины; дела у них шли неплохо, но пыль другим в глаза пускать – это не про них сказано; в свой черед и они сошли со сцены. А вот Каро… Каро конкуренции не снесли. Дочка вдовы Каро вышла за своего кузена, Джима Каро; он старался вернуть семейству былое положение, подряды брал, которые заведомо выполнить не мог, совсем увяз в спекуляциях – ну и разорился, понятно. Каменоломня ушла с молотка, семья уехала. Потом, правда, Каро вернулись, заняли дом – наследство новопреставленной Эвис Каро. Там Джим и помер, а его вдова отправилась следом за ним – доконали невзгоды сердешную.

Каменотес пошел своей дорогой, а Пирстон, мучимый глубоким раскаянием, постучался в крошечный домик. Девушка сама открыла ему; она стояла, держа в руках лампу.

– Эвис! – вырвалось у Пирстона, и голос его дрогнул от нежности. – Эвис Каро!

Даже теперь он не мог преодолеть странное чувство, что ему не сорок, а двадцать лет, и обращается он к брошенной им девушке.

– Нет, сэр: Энн меня звать, – возразила она.

– Значит, тебя не по матери нарекли!

– Эвис – мое второе имя, сэр. И фамилия матушкина, ведь она, бедная, обвенчалась со своим кузеном.

– Здесь все так делают… Что ж, зовись ты хоть Энн, хоть как-нибудь еще, а для меня ты – Эвис. Сиротой, значит, осталась, милая?

– Да, сэр.

Девушка говорила тем же звонким голосом, которому Пирстон внимал много лет назад; глаза ее, знакомого орехового оттенка, так же вопрошающе глядели ему в лицо.

– Я знавал твою матушку, – начал Пирстон, – и взял на себя смелость постучаться в твой дом, услышав, что она скончалась и предана земле. Ты ведь извинишь меня, чужака?

– Да, – безучастно сказала она и обвела глазами комнату. – Этот дом был матушкин, а теперь он мой. Простите, сэр, что я не в траурном платье, хотя матушку лишь нынче похоронили. Надо было снести цветов ей на могилку, а уж смеркалось; непременно, думаю, креповое платье замочу росой, испорчу. Вот и надела другое, обыкновенное. Матушка долго хворала, потому мне и приходится осмотрительной быть; я, сэр, белье стираю да утюжу, тем и живу. Матушка тоже стирала на чужих людей; выкручивала она однажды простыни для этих, которые в Замке, и так-то неловко дернулась, что в боку у ней будто что испортилось.

– Надеюсь, деточка, хотя бы ты не травмируешь себя.

– Нет, этому не бывать, пока здесь Чарл Вуллат, да Сэмми Скриббен, да Тед Джибси, да другие парни; они чего угодно для меня выкрутят, коли рядом случатся. Только я им тонкое белье не даю: третьего дня Сэм Скриббен вот этак отжимал льняную скатерть – да и порвал надвое, словно она бумажная. Право слово, парни в этом деле никакого удержу не знают.

Эвис Вторая, хоть и имела тот же тембр голоса, производила впечатление особы куда более приземленной и легкомысленной, чем Эвис, которую помнил Пирстон; вдобавок она явно не получила приличного образования. Эта Эвис никогда не стала бы декламировать стихи ни с местной, ни с какой-то другой сцены – проникнуться огнем поэзии ей было не по уму. Едва Пирстон это понял, его постигло разочарование. И все же очень немногие женщины до сей поры имели над ним такую власть, как эта малютка – он положительно не мог расстаться с ней.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Девятнадцатый год пошел.

Эвис Первой, ее копии, было столько же, когда, невеста Пирстона, она бродила с ним по здешним каменистым кручам. Но самому-то ему сравнялось сорок. Перед ним, скульптором, членом Королевской Академии художеств, человеком с состоянием и репутацией, стояла необразованная прачка; почему же именно сейчас пришло это неприятное осознание – что он вдвое старше ее?

Пирстон не сумел придумать нового предлога для задержки и попрощался с Эвис Второй. Имея в запасе еще полчаса, он направился к «Сильвании», только по другой дороге. Двигаясь с запада, он оказался рядом с бывшим отцовским домом. В летние месяцы дом сдавали в аренду, а теперь он был пуст и тих, только ветерок шевелил бересклет и тамариск, что росли в палисаднике (другие кустарники не выдерживали соленых брызг, приносимых штормами). Напротив дома, далеко в море, мигал с песчаной отмели знакомый плавучий маяк, и Пирстоном вдруг овладела дичайшая блажь: не надо ему репутации гениального скульптора, а вот бы он стал человеком никому не известным, пусть даже вовсе неграмотным; жил бы на «острове», обхаживал бы соседку – прачку-милашечку – и в свой срок добился бы ее благосклонности.