Пирстону все грезились глаза миссис Пайн-Эйвон, хотя ее лицо он помнил смутно. Но глаза – большие, пытливые, лучистые! А каштановые волосы, а их блеск; чтобы его подчеркнуть, миссис Пайн-Эйвон не нуждалась в диадемах. На приеме, к слову, была одна высокородная дама, тоже вдова; так вот она водрузила себе на голову бриллианты этак на десять тысяч фунтов, но выглядела не лучше, чем если бы надела девятипенсовый чепец из муслина, какой носят горничные.

Возникал вопрос: следует ли Пирстону снова увидеться с миссис Пайн-Эйвон? У него имелись сомнения. К несчастью (как позднее выяснилось), на выходе из салона Пирстон столкнулся с миссис Брайтуолтон – достопочтенной миссис Брайтуолтон; эта семидесятилетняя дама считалась его другом. Она пригласила его через день отужинать, с присущей ей прямотой заявив, что сделала бы это еще две-три недели назад, будь Пирстон в Лондоне. Если что и было Пирстону по нраву в светской жизни, так именно вот такие спонтанные приглашения, когда на его особу падал выбор устроителей ужина, узнавших, что некий епископ, граф или помощник министра не придет, и рассудивших, что месту за столом пустовать не годится. Когда же достопочтенная миссис Брайтуолтон добавила, что на ужине будет леди, которая так впечатлила Пирстона, он согласился без колебаний.

Во время ужина Пирстон полностью завладел вниманием миссис Пайн-Эйвон; говорил он с ней одной. Затем, в гостиной, они некоторое время провели порознь, чтобы не вызвать толков, но вскоре взаимное притяжение соединило их, и вечер они завершили в компании друг друга. Откланиваясь уже в двенадцатом часу, Пирстон чувствовал: сквозь эти лучистые серые глаза глядит на него та Единственная, которой он хранил верность; да, она избрала этот приют, и, похоже, надолго. Но это не все. При прощании он почти бессознательно сжал ладонь миссис Пайн-Эйвон; пожатие было особого, неописуемого сорта, и миссис Пайн-Эйвон на него ответила – легчайшей пульсацией, в посыле которой нельзя ошибиться. Одним словом, она давала согласие.

Но вот был ли сам Пирстон готов идти дальше?

До сих пор его флирт с миссис Пайн-Эйвон по праву считался безобидным; но разве знала она историю Пирстона, разве подозревала о проклятии, обреченности быть Вечным Жидом в мире любви? Разве догадывалась о его тщетном стремлении к идеалу и о том, что Пирстон-художник давно подмял под себя Пирстона-воздыхателя? А страх, который не отпускает его ни на минуту – вдруг женщина вдвое его достойнее поверит ему, тогда как его намерения, пусть искренние, не могут быть осуществлены? А его прискорбная непригодность – в практическом смысле – к роли мужа и отца семейства, хотя, Господь свидетель, он всем сердцем стремится завести семью? Ему сравнялось сорок; миссис Пайн-Эйвон, наверное, около тридцати; нельзя с беспечным эгоизмом незрелого мужчины втягивать ее в связь, не ведущую к браку. Недостойно продолжать знакомство, не открывшись ей, даром что пока она не требует откровенности.

Короче, Пирстон решил без промедления навестить Новую Инкарнацию.

Ее дом был неподалеку, на длинной, фешенебельной Хэмптоншир-сквер, и Пирстон отправился туда, внутренне готовый пережить бурю эмоций – это как минимум. Однако уже шнур дверного звонка показался ему холодным; почему бы это, ведь миссис Пайн-Эйвон сама звала его в гости?

Красноречивая сдержанность обнаружилась не только в вещах – она была и в хозяйке дома, и наш скульптор оробел. Двери, через которые лежал его путь, словно бы целый месяц не открывались; наконец, войдя в просторную гостиную, Пирстон узрел у дальней ее стены, в кресле, некую леди, к которой и направил свои шаги по ковру и которой в итоге достиг. Это, конечно, была миссис Никола Пайн-Эйвон – только словно покрытая инеем неприязни; воистину, необъяснимый факт. Подняв глаза над книгой и придав взгляду легкое недоумение, она откинулась на спинку кресла, словно рассчитывала получить наслаждение чувственного характера, к которому Пирстон явно был непричастен, а, выслушав его приветствие, обронила несколько банальнейших слов.

Бедняга Джоселин, хоть и обладал, в известной мере, выдержкой, поначалу очень расстроился из-за такого приема. Он ведь уже почти полюбил Николу – поэтому ему сделалось тоскливо; он даже чувствовал нечто вроде мстительной обиды. К счастью, любовь еще только зарождалась. Внезапно Джоселин осознал всю иронию своего положения и благодаря ей до конца визита как бы парил над ситуацией, едва-едва не смеясь вслух. Миссис Пайн-Эйвон указала ему на стул и занялась пристальным изучением своих перстней.

Они вяло обсудили последние новости, когда вдруг на улице заиграла шарманка. Зажигательный этот мотивчик Пирстон не раз слышал в мюзик-холлах и, чтобы задать беседе новое направление, спросил, знакома ли мелодия миссис Пайн-Эйвон.

– Ни в коей мере! – был ответ.

– Тогда я просвещу вас, – с серьезной миной начал Пирстон. – Основой для этой мелодии послужил старинный танец «Хорнпайп[24] для Джилл». Точно так же, как Мадейру превратили в порт за одну-единственную ночь, так и этот мотивчик был заимствован, подправлен, вывернут наизнанку и выдан за новую популярную песенку.

– Неужели?

– Имей вы обыкновение посещать мюзик-холлы и бурлеск-шоу…

– Что же тогда?

– Вы постоянно слышали бы эту мелодию, и она производила бы на вас прекрасное действие.

Миссис Пайн-Эйвон немного оттаяла, и они заговорили об ее доме, стены которого как раз недавно были выкрашены и оклеены атласом на высоту человеческого роста. Зеленовато-голубой оттенок освежал чуточку поблекшее, хотя все еще красивое лицо хозяйки, а помогали ему в этом маркизы на окнах.

– Вот уже несколько лет, как я живу в этом доме, – заметила миссис Пайн-Эйвон не без самодовольства, – и он хорошеет с каждым годом.

– Разве вам не бывает здесь одиноко?

– О нет, никогда!

Дружелюбие миссис Пайн-Эйвон росло и достигло известной степени. Когда же Пирстон поднялся, чтобы откланяться – то есть сразу после того, как весьма кстати появились три дамы – хозяйка даже вроде бы огорчилась. Она попросила его прийти снова; он решился на откровенность.

– Нет, я этого не желаю, – выдал Пирстон тихо, чтобы гостьи его не слышали.

– Какой неучтивый ответ! – вырвалось у миссис Пайн-Эйвон; они как раз подошли к дверям гостиной.

– Да, он таков. Прощайте, – бросил Пирстон.

Чтобы наказать его, хозяйка не позвонила в колокольчик, предоставив Пирстону самому искать выход.

– Ума не приложу, что за дьявольщина, – сказал он себе, замерев на лестнице, хотя смысл произошедшего буквально таращился на него.

Тем временем одна из молодых дам спросила хозяйку:

– Кто этот интересный мужчина? Ах, как хороши его волосы! Недавно я видела его у леди Чэннелклифф.

– Джоселин Пирстон.

– О, Никола, как вы это допустили? Позволили ему уйти, не представив нам, а ведь я, кажется, все бы отдала за такое знакомство! Я мечтаю об этом с тех пор, как обнаружила, сколь сильно жизненный опыт мистера Пирстона сказывается на его творениях. Об опыте же мне известно из одной джерсийской газеты. Пишут, что некая дама, которая много лет назад сбежала с мистером Пирстоном, но не стала его женой из-за каких-то ею же и придуманных принципов, вышла замуж за другого.

– Неужели венчания не было? – воскликнула миссис Пайн-Эйвон. – Я не далее как вчера слыхала, будто они все-таки поженились, но с первых дней жили порознь.

– Ничего подобного, – возразила молодая гостья. – Ах, я бы прямо бегом за ним бросилась бежать!

Однако Джоселин удалялся от дома вдовы огромными шагами. Следующие несколько дней он прожил почти затворником, но спустя неделю отправился, как официально приглашенный, ужинать к леди Айрис Спидвелл; он всегда принимал приглашения этой дамы, ибо она считалась в Лондоне лучшей устроительницей приемов.

Так получилось, что он прибыл довольно рано. Леди Айрис как раз вышла проверить, должным ли образом накрывают на стол. В гостиной, куда Джоселина проводила прислуга, стояла, освещенная лампой, не кто иная, как Никола Пайн-Эйвон, приехавшая самой первой. Джоселин никак не ожидал ее встретить, хотя, по правде говоря, на приемах леди Айрис возможны встречи с кем угодно.

Миссис Пайн-Эйвон только-только успела выйти из гардеробной; она заговорила с Джоселином так кротко и так виновато, что он поневоле проявил дружелюбие. Начали прибывать другие гости, и Джоселин с Николой скрылись в дальней нише. До самой трапезы Никола не умолкала, а Джоселин внимал ей.

В столовую ему надлежало вести другую даму, но, заняв место за столом, он обнаружил, что миссис Пайн-Эйвон сидит как раз напротив него. Ее лицо в мерцании свечей казалось свежим и милым. Джоселин вдруг сообразил: да ведь тогда, в доме на Хэмптоншир-сквер, она была холодна потому, что узнала о Марсии – притом получила неверную информацию. Сам Джоселин уже много лет не имел сведений о Марсии Бенком. В любом случае, он не был склонен игнорировать женскую благосклонность, которая, как он давно понял, не зависит ни от фактов, ни от доводов рассудка, ни от перспектив, ни от его, Пирстона, личных заслуг.

Итак, Джоселин продолжал угощаться, ловя взгляды миссис Пайн-Эйвон; она даже умудрялась время от времени любезничать с ним – через весь стол. Джоселин лишь отвечал ей, как это принято правилами хорошего тона, но сама миссис Пайн-Эйвон определенно делала ему авансы. В нем возродилась симпатия к ней, хотя одной мысли о холодном приеме хватило, чтобы Джоселин «закрылся»; хватило ее и для того, чтобы усомниться, действительно ли Возлюбленная обитала в этой плотской оболочке, действительно ли эта интересная, достойная женщина стала для Фантома чем-то большим, нежели самое кратковременное из всех пристанищ.

Джоселин размышлял над этой загадкой, параллельно оттаивая под влиянием трогательных заигрываний миссис Пайн-Эйвон. Вот ему понадобился носовой платок; он полез в карман, и под его ладонью что-то зашуршало. То было письмо, доставленное, когда Джоселин выходил из дому. Он машинально спрятал его, думая прочесть в кебе, да позабыл о нем. Теперь он извлек письмо и по штемпелю понял, что оно пришло с родного «острова». Странно; вроде бы на «острове» у Джоселина не осталось знакомых, которые могли бы писать к нему.

Справа от него за столом сидела ведущая лондонская актриса (если уж совсем точно – ведущая актриса всего Соединенного Королевства, а заодно и Америки); существо в одеянии воздушном, прозрачном, словно какой-нибудь бальзам или желейная плоть морского анемона; в одеянии, не оставляющем тайн для наблюдателя. Что до повадок этой дамы, она вызывала ассоциации с превосходно смазанным, оснащенным многочисленными проводками механизмом – стоит только в таком механизме нажать на нужную пружинку, как начинается работа. В данном случае «пружинкой» было профессиональное признание, которого дама заслуживала – и жаждала. Когда Пирстон обнаружил письмо, она увлеченно говорила со своим соседом справа – представителем венценосного семейства, чей голос был гулок и властен и доносился словно бы из пятивековой глубины феодального прошлого. Слева сидела супруга лорда судьи апелляционного суда; ее также полностью поглотил разговор с другим соседом по столу. Выходило, что Пирстон предоставлен самому себе. И он воспользовался ситуацией – вскрыл конверт, замаскировал письмо салфеткой и стал читать, уверенный, что никто за ним не следит.

Письмо оказалось от жены бывшего работника отцовской каменоломни. Она просила, чтобы Пирстон помог ее сыну занять некую должность, но в самом конце был пассаж, его ошеломивший.

«Вы огорчитесь, сэр, когда узнаете, что милая малютка Эвис Каро, как мы звали ее в девичестве, отдала Богу душу. Она обвенчалась со своим кузеном – так уж вышло – и на много лет покинула наши края. Возвратилось семейство год назад. Эвис вскоре овдовела, с тех пор все угасала, и вот ее больше нет с нами».