В этот долгий период Пирстон был всего однажды выбит из колеи – когда узнал о кончине отца. Его родитель скоропостижно умер в Сэндбурне, куда отправился, чтобы «сменить климат», как ему посоветовал врач.

Мистер Пирстон-старший и впрямь был прижимист, как в пылу ссоры заявила его сыну Марсия Бенком. Однако Джоселина он никогда не стеснял в средствах. Требовательный работодатель, он аккуратно и не мелочась платил своим работникам; денежки у него всегда водились, причем наличные, но он их придерживал. Ко всеобщему удивлению, капитал Пирстона-старшего, нажитый на торговле камнем, оказался весьма велик; Джоселину, во всяком случае, и не снилось, что подобный бизнес может быть столь доходным, тем более что об истинных масштабах своего предприятия отец никогда не распространялся.

На деле же, покуда сын посредством резца воплощал в вечном камне свои эфемерные фантазии, отец целых полвека долбил породу, из коей был сотворен «остров» в водах Английского канала, выбирая из его недр материал для этих самых фантазий. С помощью подъемных кранов со шкивами, вагонеток и кечей Пирстон-старший снабжал камнем все графства Великобритании. Когда Джоселин, как было рекомендовано ему завещанием, бросил столичные дела и стал вникать в тонкости отцовского бизнеса, он обнаружил, что может прибавить около восьмидесяти тысяч фунтов к тем двенадцати тысячам, которые заработал благодаря своему искусству и получил из иных источников.

Распорядившись о продаже «островной» недвижимости (кроме каменоломни, конечно), Джоселин вернулся в Лондон. Жить на «острове» он не планировал. Он часто думал о Марсии; как-то сложилась ее судьба? Верный обещанию не тревожить Марсию, он держался целых двадцать лет, хотя и вздыхал по ней – как по подруге, что в затруднительных обстоятельствах проявила великолепное здравомыслие.

Родителей ее, верно, уже нет в живых, рассуждал Джоселин; сама она, насколько было ему известно, на «остров» не возвращалась. Не иначе, вышла замуж в чужой стране, сменила фамилию – попробуй теперь, сыщи ее.

В жизни Пирстона наступило затишье. Едва ли не первым его появлением в обществе после траура по отцу стал ответ на приглашение одной из немногих высокородных леди, коих он числил в друзьях. Не имея на вечер лучших вариантов, Джоселин поймал кеб и назвал вознице адрес резиденции, которую сказанная леди занимала в течение трех-четырех месяцев в году.

Маневренный хэнсом свернул за угол, и Пирстону предстало великолепное зрелище – ряд особняков на северном берегу Темзы. В одном из них обитала леди; у дверей маячил знакомый факельщик. Балкон освещали китайские фонарики. Пирстон живо сообразил, что привычный ему «небольшой ранний прием» на сей раз будет пышным и затянется допоздна. Да ведь недавно разразился политический скандал, вспомнилось Пирстону. Результатом стало расширение салонного кружка леди Чэннелклифф, ибо ее дом считался нейтральным в смысле политических симпатий – а в таких домах о политике говорят свободнее, нежели там, где гости не прикрываются мнимой аполитичностью.

К особняку лорда и леди Чэннелклифф выстроилась столь длинная вереница экипажей, что Пирстон не стал дожидаться своей очереди. Он остановил хэнсом за несколько ярдов до парадной двери и устремился вперед пешком. Ему пришлось задержаться – путь преграждала группа зевак. Как раз в это время на ковер, специально постеленный для этой цели у парадного входа, ступили, покинув каждая свой экипаж, несколько дам в белых накидках. Пирстон не разглядел их лиц, да и фигур тоже; перед ним мелькнули только смутные силуэты, однако его охватило предчувствие, что нынче же вечером Возлюбленная снова явит себя. В последнее время она скрывалась, а тут решила обрести плотскую оболочку и одурманить Пирстона. Влажный блеск ее глаз, мелодичные нотки в голосе, поворот головы – как хорошо Пирстон изучил ее свойства, даром что Возлюбленная поменяла уже столько пристанищ! Оттенок волос и кожи, рост и комплекция, тембр голоса, манера держаться, избранные на сей раз Возлюбленной, – все эти маскарадные уловки не помогут, Пирстон все равно ее узнает!

Другое его предположение – насчет политической дискуссии – подтвердилось, едва он вступил в салон. Характерное оживление бурлило, не умещалось в стенах, чувствовалось уже на лестнице. Пирстон и раньше замечал: гости так взбудоражены, если внутренние противоречия в некоей политической партии или фракции перешли в открытую фазу.

– Где вы пропадали столько времени, молодой человек? – пропела леди Чэннелклифф, пожимая Пирстону руки (его всюду воспринимали как юношу, хотя ему почти сравнялось сорок лет). – Ах да, я помню, помню, – добавила хозяйка вечера, посерьезнев лицом при мысли об его утрате. Добродушие графини граничило с качеством, которое так часто приписывают женщинам – а именно с уменьем подладиться под собеседника; иными словами, леди Чэннелклифф выражала сочувствие без малейших усилий.

Выразив его, она заговорила о скандале в партии, к которой формально принадлежала, – как раз той, что вышла из недавнего кризиса; сообщила, что навеки зареклась от политики, так что пускай впредь мистер Пирстон считает ее еще более аполитичной хозяйкой салона, нежели когда-либо прежде. К этому времени в салон влилась еще группа гостей, и Пирстон собрался уходить.

– Вы кого-то ищете – это сразу видно, – сказала леди Чэннелклифф.

– Да, одну даму.

– Назовите ее имя, и я постараюсь определить, где она сейчас.

– Увы, я не знаю ее имени.

– Вон оно что! Как, по крайней мере, она выглядит?

– Описать ее я не могу; ни цвет волос, ни цвет платья мне неизвестны.

Леди Чэннелклифф надула губки – решила, что Пирстон дразнит ее; он же поспешил влиться в поток гостей. А дело было в том, что на секунду ему показалось, будто он открыл местонахождение Возлюбленной – будто она вселилась в плоть хозяйки вечера, очаровательной женщины, которая нынче была особенно прелестна. Пирстон оцепенел от ужаса: неужели Возлюбленная способна сыграть с ним столь злую шутку? Правда, однажды она уже принимала облик замужней дамы, но тогда, к счастью, обошлось без серьезных последствий. Впрочем, Пирстон быстро понял, что ошибся, и ошибкой обязан исключительно своей взвинченности, которая обусловлена долгим уединением.

Казалось, мнения, которым суждено просуществовать не более часа, представляют собой этакую реку, текущую через анфиладу комнат. Боги вечеринки явились со своими серафимами (те были в полной боевой готовности), однако блеск красноречия, с каким они отвечали на вопросы, бил в глаза лишь самую чуточку слабее, нежели дефицит оригинальных мыслей. Ничей разум не допускал идеи о мудрости правительства, зато неприкрытая личная убежденность относительно понимания, что да как, веселила каждое из сердец. И только интересы Джоселина не устремлялись по течению; он был подобен валуну в бурлящем потоке, ибо ждал, пока к нему будет приближен волнами и брошен на поверхность его души некий совсем особенный плавучий объект.

Но, высматривая очередную телесную версию дивного Фантома, Пирстон еще не сознавал (хотя в предыдущих случаях с ним такое бывало), что нынешнее воплощение, хоть и осуществится согласно предчувствию, но пойдет не по обычному сценарию.

Его внимание было приковано к группке, что собралась вокруг экс-премьер-министра. Тот стоял посреди самой просторной из комнат и разглагольствовал в своей тогдашней сердечной, почти шутливой манере. К двум-трем дамам, которые внимали ему, подошла третья, одетая в черное и белое, и на нее-то Пирстон и переключился. То же самое сделал и почтенный государственный муж. Встретил он даму взором, в коем почти слышалось «Кто вы такая?», но живо подпустил в глаза участия и интереса к словам, произнесенным дамой, ибо от других премьер-министров отличался подчеркнутой деликатностью с робкими собеседниками и неизменно умолкал, стоило такому человеку подать голос. Никто лучше его не знал, что речистости можно выучиться; вообще он держался так, словно был чужд тщеславия и на лету ловил любые идеи (даром что сам не мог их генерировать).

Дама в черно-белом что-то кратко поведала ему – слов Джоселин не расслышал – и экс-премьер-министр выдал утробное «Ха-ха-ха!».

Дама вспыхнула. Джоселин, чьи нервы были напряжены до крайности из-за предчувствия, что вот сейчас явится, совсем по Шелли, его многоименная и многоликая[20], не глядел на остальных, но поедал глазами избранную им даму.

До сих пор ему не удавалось ее разглядеть – мешало соседство других дам. Отвлекающий маневр был предпринят леди Чэннелклифф, которой вздумалось представить экс-премьер-министру кого-то из гостей; дамы поменялись местами, и Джоселин потерял из виду ту, о ком уже думал как о тайно вернувшейся Возлюбленной.

Тогда он стал приглядываться к юной леди, родственнице хозяев дома; нынче она явилась в куда более выигрышном наряде, нежели до сих пор. На ней было небесно-голубое платье, скроенное так, что ничто не мешало любоваться ее нежной шейкой. В целом образ получился воздушный; этакая сильфида, отметил Пирстон. Увидев его, девушка заговорила с ним. На ее личике читался вопрос: «Ну и что вы ТЕПЕРЬ обо мне думаете?»; определенно, понял Пирстон, дело в их предыдущей встрече, когда она еще носила траур (который ее не красил), и притом день выдался сырой и хмурый, и все обитатели деревенского особняка были не в духе.

– Есть несколько моих новых фотографий, и мне нужно ваше мнение, – заявила «сильфида». – Но только правдивое; лести я не потерплю.

И она достала фотографии из комода, и они с Пирстоном сели на оттоманку. Портреты, сделанные модным фотографом, оказались очень удачны, о чем Пирстон и сообщил своей даме; но, пока он сравнивал их, пока говорил о них, его разум был занят делом более важным. Пирстон гадал, не воплотилась ли Возлюбленная в эту вот «сильфиду».

Он поднял взгляд и с удивлением нашел, что фотографии для «сильфиды» – лишь предлог. Она косилась на группку гостей в некотором отдалении, определенно оценивая эффект от своей беседы тет-а-тет с Пирстоном. Особенно «сильфиду» занимал один член группки, мужчина лет тридцати, по виду военный; Пирстон с ним знаком не был. Зато он теперь уверился, что его Фантом отсутствует в телесной оболочке «сильфиды», и мог хладнокровно наблюдать за этой молодой леди. Выходило, что оба заняты одним и тем же делом – каждый притворяется, будто чувствует глубокий интерес к собеседнику, но украдкой глядит на сторону, хотя главный вопрос остается нерешенным.

Нет, Возлюбленная пока не явилась. Пирстон, пожалуй, и не увидит ее нынче вечером; должно быть, ее спугнули жаркие политические дискуссии. И все-таки он продолжал поиски, едва ли замечая иных фантомов, не имевших отношения к Афродите – их всегда полно в модных салонах. Вот старик, насмешливо указывают они; старик, убеленный сединами, увешанный орденами. Чело его испещряют морщины, нажитые над составлением договоров, что не раз сотрясли всю Европу; голос мгновенно меняется в зависимости от того, с кем он говорит – с высшим по статусу или с низшим; зато сердчишко вполне уместилось бы в ореховой скорлупке. Вот девица; розовость ее груди подчеркнута жемчугами, но легкое у бедняжки сохранилось всего одно, и ему придется любой ценой продержать свою обладательницу на этом свете до дня ее венчания.

Тут к Пирстону подошел любезнейший хозяин дома – и в то же мгновение он увидел ту самую даму, которая еще раньше привлекла его внимание и исчезла. Их взгляды встретились, даром что между ними было приличное расстояние, и Пирстон мысленно усмехнулся: зуд неопределенности, действительно ли Возлюбленная найдена, унялся, но ни на йоту не было веселья в Пирстоновом смехе. Скорее уж, он трепетал, как овечка на ярмарке, перед той, чьи глаза суть губительные болотные огни.

Тем не менее, с минуту ему пришлось поддерживать разговор с лордом Чэннелклиффом, который спросил чуть ли не в лоб:

– Кто эта хорошенькая женщина в черном платье с белой отделкой и в жемчугах?

– Не знаю, – отвечал Джоселин; в нем шевельнулась ревность, и он добавил: – Я собирался задать этот же вопрос вам.

– Не беда – сейчас выясним. Наверняка эту даму знает моя супруга.

Они разошлись, поскольку на плечо Джоселина легла чья-то ладонь. Однако лорд Чэннелклифф вскоре вернулся.

– Оказывается, эта дама – внучка старого приятеля моего отца, последнего лорда Хенгистбери. Ее имя миссис… миссис Пайн-Эйвон; она овдовела года два-три назад, вскорости после свадьбы.

Далее, лорд Чэннелклифф занялся некоей важной особой из числа клириков, предоставив Пирстону дальше действовать самостоятельно. В облаке муслина возникла юная леди Мабелла Баттермид, с которой Пирстона связывали дружеские отношения; она собиралась на бал, к Пирстону ее вынесло потоком гостей. Чувствительная и добросердечная девица, леди Мабелла принадлежала к тем, кто смеется от полноты бытия. Она спросила, серьезно ли настроен Пирстон, а когда он ответил «да», воскликнула:

– Я знаю эту даму! Однажды она сама мне сказала, что мечтает познакомиться с вами. Бедняжка! Как печально потерять мужа. А впрочем, ведь это случилось давным-давно. По-моему, женщинам вообще не следует выходить замуж – тогда в их судьбах не будет и подобных катастроф, не правда ли, мистер Пирстон? Я лично никогда не выйду. Не хватало мне подвергать себя такому риску! Или вы считаете, что лучше все же выйти?

– Ни в коем случае, – сухо произнес Пирстон.

– Вот такой ответ мне по нраву!

Однако Мабелла, несмотря на шутливый тон, вряд ли была довольна ответом Пирстона.

– Впрочем, иногда я думаю, что можно и выйти – из интереса. Ну, поспешим же к ней, я вас представлю. Только не смотрите на нее как на потенциальную супругу!

– О, не беспокойтесь. Не желаю быть стиснутым в толпе, будто при выезде лорд-мэра[21].

Так, перебрасываясь остротами, Пирстон и леди Мабелла продвигались к новой инкарнации Возлюбленной; она же, беседуя с другой дамой, казалась одной из тех женщин, «в чьих жестах ум дышал»[22], увиденных поэтом в Золотом Городе.

Не сразу удалось им добраться до миссис Пайн-Эйвон. Пирстон шел будто во сне, и каждый шаг стоил ему неимоверного усилия. Через десять минут, в течение которых перед ним мелькали декольтированные спины, прилизанные затылки, мерцающие диадемы, узлы волос, мушки и шпильки; в течение которых он невольно замечал каждый напудренный нос, каждый прыщик, каждый драгоценный камешек, ограненный так, чтобы метать множество крошечных радуг, каждую застежку каждого ожерелья, каждый веер и корсаж; в течение которых ему были явлены семь фасонов рукавов и тринадцать форм ушной раковины; в течение которых он использовал мысы своих туфель как плужные резцы, прокладывая борозды в нужном направлении для себя и для леди Мабеллы, они наконец-то достигли цели. Миссис Пайн-Эйвон спокойно пила чай в дальней гостиной.

– Милая Никола, мы уже думали, что нам до вас не дойти; нынче толпа просто невыносима, и все из-за этих гадких политических баталий! Но вот мы здесь, с вами.

Так сказала леди Мабелла, прежде чем представить Пирстона миссис Пайн-Эйвон.

Кажется, молодая вдова и впрямь этого желала, и леди Мабелла Баттермид вовсе не потворствовала порыву, столь характерному для женщин. Познакомив своих старших друзей, она удалилась, чтобы беседовать с мужчиной помоложе нашего прославленного скульптора.

Бархат и шелк черного цвета, в сочетании с белой отделкой, подчеркивали дивный оттенок кожи миссис Пайн-Эйвон. Шею и плечи не стоило и пудрить – они были безупречны в натуральном виде. Вообще Пирстон счел молодую вдову и кроткой, и вдумчивой особой – именно такой, какой она казалась издали. Говоря об искусстве ваяния, она не использовала подхваченные на лету, затертые фразы – ее суждения отличались глубиной. Пирстон нашел, что миссис Пайн-Эйвон – первая женщина-интеллектуалка, встреченная им за весь вечер, кроме разве только пары уже упомянутых.

Скоро они сошлись короче, а когда в беседе возникла пауза, оба отметили новый всплеск оживления, вызванный прибытием запоздалых гостей с последними новостями. В частности, эти новости излагала одна импульсивная дама; ее глаза так и сверкали, а тембр голоса вынуждал слушать даже тех, кто не имел такого желания.

– Хорошо, что я здесь всем почти чужая, – произнесла миссис Пайн-Эйвон; она теперь сидела на диванчике, а Пирстон стоял чуть поодаль. – Не хотелось бы мне походить на мою кузину; о нет, ни за что на свете! Она боится, как бы ее мужа не «задвинули» на грядущих выборах, и готова на все, чтобы не допустить этого.

– Вы правы: настоящие игроки в политике – женщины; мужчины для них – всего лишь карты в колоде. Очень жаль, что политика для государственных мужей только игра, вроде крикета, а не серьезное и ответственное дело.

– Ах, лишь немногие согласны, что основу каждой нации составляют обитатели сельских домишек[23], как сказал один человек, не помню кто.

– Да, верно. Только я не ожидал услышать от вас эту цитату.

– Пусть сама я аполитична, зато мои родственники помешаны на политике. А я считаю, что в любые времена государство должно придерживаться одного курса. Чтобы его определить, следует напрячь все силы, мы же лавируем меж двух дорог, делаем зигзаги в угоду той партии, которой дана власть.

Найдя точки соприкосновения в самом начале беседы, Пирстон и миссис Пайн-Эйвон и далее легко соглашались друг с другом. В четверть первого пополуночи Пирстон покинул салон; идя к поджидавшему его хэнсому, он миновал экипаж посланника, и посланниковы лошади пыхнули на него паром из ноздрей. Пирстон почти не сомневался, что Возлюбленная вновь явилась, причем без усилий с его стороны; да и не стал бы он по доброй воле возвращать источник своих проблем.

Тем не менее, Пирстон сознавал: хотя перед ним, возможно, и танцует, как бывало, его Любовь, за нею, НАД нею стоит Богиня, и она-то дергает за ниточки сию марионетку. Как раз недавно Пирстон-скульптор возобновил дерзкие попытки запечатлеть Богиню во всех ипостасях. Он сделался одержим этой идеей, но его усилия потерпели крах. Возможно, Богиня теперь карает Пирстона с новой силой, ведь он не сумел удовлетворить Ее непомерное тщеславие, он представил Ее в образах, плачевно далеких от оригинала.