Мало-помалу Пирстон вернулся к привычному существованию; профессиональная деятельность, как и прежде, занимала большую часть его времени. За последующие год или два он лишь однажды, от земляков, слышал о Бенкомах. Их турне все еще продолжалось; судя по всему, они вошли во вкус. Отец Марсии был еще в целом весьма бодр; говорили, что он берет все возможное от благоприобретенных космополитских взглядов – то есть, инвестирует в иностранные предприятия. Догадки Пирстона подтвердились: Марсия путешествовала вместе с родителями. Таким образом, конца его разлуке с без пяти минут супругой не предвиделось.

Казалось, Пирстону уже не отыскать плотского жилища, где вздумает поселиться его навязчивая идея. С Марсией у него дело зашло так далеко, что он хлопотал о разрешении на брак; он чувствовал себя связанным с ней нравственными узами и потому избегал высматривать свой эфемерный идеал в других женщинах. Тем не менее, в первый год разлуки с мисс Бенком этот человек прихотливого нрава, решивший хранить верность последнему телесному воплощению своей Возлюбленной на случай, если ей взбредет вернуться и заявить на него свои права, по временам испытывал трепет. Что станется с его мрачным намерением, если Возлюбленная внезапно обнаружит себя в самом неожиданном месте и завладеет чувствами Пирстона, да так ловко, что он и опомниться не успеет? Несколько раз он и впрямь как будто видел желанный образ – то в конце улицы, то среди дюн, то в окне, то на лугу, то на перроне; однако Пирстон тотчас отворачивался и уходил в противоположном направлении.

И вот в течение многих бессобытийных лет, что последовали за приступом независимости мисс Бенком (каковой приступ служил Джоселину объектом тайного восхищения), наш герой вдыхал в свои скульптуры кипенье чувств, свойственное неугомонной юности; то самое кипенье, которое, если не дать ему должного выхода, фатально коверкает жизни, щадя только выдающихся людей. Возможно, по этой причине (и уж точно не благодаря судорожному стремлению к славе) Пирстон как художник вырос очень быстро; казалось, он совершил прорыв, одним махом вознесся на огромную высоту, презрев постепенное накопление мастерства.

Он преуспевал, не стремясь к преуспеянию. Он был теперь членом Королевской Академии художеств.

Однако признание, некогда столь желанное, не приносило Пирстону практической пользы. Он оставался холостяком, не имел в море социальных связей ни якоря, ни причала, ни алтаря, и поэтому почести, которые могли бы кристаллизироваться в центре притяжения – семье, распылялись без толку, отнюдь не работая на материальное благополучие Джоселина Пирстона.

Если бы даже ни единому смертному не суждено было увидеть его творения, Пирстон ваял бы с тем же точно пылом. Безразличие к тому, как примет публика плоды его фантазии, дало Пирстону качество, редкое для художника – уверенность в себе. Шквалы критики не вредили ему и не лишали душевного равновесия.

На долгие годы единственной радостью для Джоселина стало изучение красоты. Случалось, его взгляд выхватывал лицо, или даже только фрагмент лица, и ему мнилось, что в этой бренной плоти выражено, пусть на толщину волоса, как раз то, что он в данный момент стремился запечатлеть в вечном камне. Тогда Джоселин начинал преследование: он крался за потенциальной моделью, словно сыщик: мог запрыгнуть в омнибус или нанять кеб, мог сесть на пароход; он пробирался сквозь толпу, заходил в магазин, церковь, театр, паб, не гнушался даже городских трущоб – но, когда цель была близка, Джоселина, как правило, ждало горькое разочарование.

В ходе этих погонь творца за проблесками Прекрасного Джоселин иногда бросал взор на противоположный берег Темзы, точнее, на один конкретный причал, где ежедневно швартовались суда, груженные камнем, прибывшие с южного побережья Англии. В их числе, он знал, были кечи[16] с сырьем из отцовской каменоломни. Джоселину даже удавалось разглядеть нагромождения белых кубов. Его родитель столь методично выгрызал плоть скалистого «острова», что казалось, со временем «остров» будет съеден до последней крошки.

Одного только не мог понять Джоселин: на каком основании поэты и философы утверждают, будто любовное пламя всего сильнее в юношах, что оно угасает с наступлением зрелости? Возможно, причиной был статус холостяка; но только в самый плодотворный период своей жизни – с двадцати пяти до тридцати восьми лет, то есть через считаные годы после расставания с Марсией – Пирстон регулярно воспламенялся, причем страсть (которую, к чести его будь сказано, он умел обуздывать) имела накал, какой в незрелой юности Пирстону и не снился.

* * *

То, что начиналось как прихотливая фантазия коренного «островитянина», переросло в устойчивую эмоцию, в убеждение, будто Возлюбленная (которая вновь взялась воплощаться) постоянно находится где-то рядом. В течение нескольких месяцев Джоселин видел ее на театральной сцене; затем она улетучивалась, оставив оболочку – свое недавнее жилище, и этот ее жалкий пустой саркофаг тщился жить так, словно все еще был одушевлен. С болью наблюдал Джоселин потуги сего тела – изобилующего изъянами, запятнанного заурядностью. Возлюбленная, между тем, перемещалась едва ли не в первую попавшуюся женщину: допустим, в даму, встреченную Джоселином на роскошном вечернем приеме, выставке, ярмарке, званом ужине. Пожив в ней месяц-другой, Возлюбленная воплощалась в грациозную молоденькую продавщицу из огромного магазина тканей, куда Джоселин принимался ходить без всякой нужды. Затем, оставив оболочку продавщицы, Возлюбленная избирала себе новое место обитания – вселялась в популярную писательницу, пианистку, скрипачку – и целый год именно эта оболочка была объектом поклонения Джоселина Пирстона. Однажды Возлюбленная воплотилась в танцовщицу из «Альгамбры»[17]: Джоселин ни разу не заговорил с нею, а сама она даже не подозревала о его существовании. Он знал: десятиминутная беседа за кулисами спугнет Возлюбленную, заставит ее скрыться в оболочке, доступ к которой будет для Джоселина затруднен еще более.

Возлюбленная являлась ему белокурой и темноволосой, рослой и миниатюрной, худощавой и пышнотелой; имела то классические, то неправильные черты лица. Одно только ее свойство сохранялось во всех инкарнациях – непредсказуемость выбора тела и срока пребывания в оном. Перефразируя Людвига Бёрне[18], можно было сказать, что в Возлюбленной, кроме непостоянства, не было ничего постоянного.

– Удивительно, – говаривал сам себе Пирстон, – что этот мой опыт, или моя особенность – да как ни назови – которая всякого другого вымотала бы, мне дает недурные средства к существованию.

Так оно и было, ибо свои фантазии Пирстон воплощал в камне; оказалось, что ему удается угодить публике, хотя он никогда не ставил себе такую цель – он вообще, по большей части, презирал общественный вкус. Одно время ему даже грозило скатиться с высот репутации серьезного художника в обыкновенную популярность, которая, суля блеск и всеобщие восторги, явно была бы скоротечной.

– Когда-нибудь ты будешь пойман, дружище, – время от времени остерегал Сомерс. – Нет, не ввяжешься в нечто неблаговидное – я говорю не об этом, ибо признаю, что твои поступки столь же безупречны, сколь и твои помыслы. Я имею в виду другое. Допустим, есть некая женщина, чей идеальный Возлюбленный тоже вот так перепархивает из одной телесной формы в другую; ты увлечешься этой женщиной, прилипнешь к ней, как моллюск, она же будет следовать за своим прекрасным Фантомом – то есть, бросит тебя и причинит тебе боль.

– Может, ты и прав, хотя вряд ли, – отвечал Пирстон. – Моя Возлюбленная умирает во плоти каждый день, тут все строго по учению апостола Павла[19]; едва я добираюсь до ее телесной формы – ее самой там уж нет, и я просто не в силах, даже при всем желании, быть верным одной-единственной инкарнации.

– Ну, значит, жди, пока наступит зрелость, – бросил Сомерс.