Следующие несколько дней они прожили в гостинице; горничные косились на них с любопытством, официанты то и дело заглядывали к ним в номер как бы по ошибке. Когда они выходили подышать воздухом – обыкновенно, из опасения столкнуться со знакомыми, они прогуливались в переулках, – Марсия хранила молчание и мрачную мину на властном, скульптурном своем лице.

– Изваяние ты мое! – однажды пошутил Пирстон.

– Мне очень досадно, что в Коллегии ты проболтался и тем отсрочил выдачу лицензии! Нехорошо, неправильно мне жить с тобой вот так!

– Но мы ведь поженимся, любовь моя!

– Да, – пробормотала Марсия и вновь задумалась. – Все-таки очень уж скоропалительно мы приняли это решение! – продолжала она. – Жаль, я не заручилась согласием отца и матушки… Послушай, раз наша женитьба откладывается еще на пару дней, не послать ли мне письмо родителям? Как раз и ответ бы пришел. Да, я, пожалуй, напишу им.

Пирстон вслух усомнился в правильности такого шага, но его неодобрение только распалило Марсию, и результатом стала размолвка.

– Мы все равно вынуждены ждать; ну так вот, я не выйду за тебя без согласия отца и матери! – с горячностью воскликнула Марсия.

– Хорошо, дорогая. Напиши им, – сказал Пирстон.

Едва они вернулись в номер, Марсия действительно занялась письмом, но через некоторое время отбросила перо отчаянным жестом.

– Нет, я не в состоянии! Я слишком горда и ничего не могу с собой поделать. Лучше ты напиши им; напишешь, Джоселин?

– А почему я? Не вижу в этом резона, тем более, что, по моему мнению, подобное письмо писать рано.

– Но ведь ты не ссорился с моим отцом, а я ссорилась.

– Что же, что не ссорился? У меня давнее и стойкое отвращение к любой писанине. Погоди, вот обвенчаемся, тогда и напишу. Но не раньше.

– Ох, придется мне самой. Не знаешь ты, каков мой отец. Решись я обвенчаться с любым другим мужчиной, неважно, из какой семьи, мне бы это сошло с рук. Но твою семью он презирает, к конкуренту питает ненависть, а потому до смертного часа не простит меня, если я втайне от него вольюсь в семью Пирстон. Поначалу я как-то упустила из виду это обстоятельство.

Слова эти покоробили Джоселина. Пусть он имел положение в артистических кругах Лондона и недурной доход, он горой стоял за своего старика-отца, простого человека, который столь долго и успешно сдерживал бенкомовские аппетиты и чьи деньги позволили самому Джоселину обучаться у лучших скульпторов. Поэтому он настоятельно попросил Марсию не говорить более о своей «презренной» семье, она же молча дописала письмо, указав адрес ближайшего почтамта, с тем чтобы местонахождение ее и Пирстона возможно дольше оставалось нераскрытым.

Назавтра почта не принесла ответа, но Марсии были переправлены те письма, что пришли на ее имя с тех пор, как она сбежала из дому. Что-то зловещее почудилось влюбленным в этих письмах. Одно за другим Марсия их вскрывала, а прочтя последнее, воскликнула «Святые Небеса» и расхохоталась.

– В чем дело? – спросил Пирстон.

Марсия прочла письмо вслух. Было оно от ее преданнейшего воздыхателя, молодого джентльмена с острова Джерси; сей джентльмен клялся, что намерен мчаться в Англию и вернуть свою возлюбленную, ибо она обещалась стать его женой.

Марсия то усмехалась, то впадала в задумчивость.

– Что мне делать? – наконец спросила она.

– Что делать? Дорогая моя девочка, по-моему, это очевидно. Ты можешь сделать только одно – немедленно написать этому человеку, что не сегодня завтра выйдешь замуж.

И Марсия повиновалась, причем Джоселин помогал ей формулировать максимально деликатные фразы.

Вот как завершалось это письмо:

«Я повторяю, что просто забыла о своем обещании! Мне очень-очень жаль, но это правда. Я уже рассказала все своему будущему супругу, который сейчас, когда я пишу эти строки, следит за моей рукой».

Джоселин, прочтя последний пассаж, произнес:

– Лучше вычеркни эту фразу. Она для бедняги – будто дополнительный удар кинжалом.

– Удар кинжалом? Ни в коем случае, милый. Он сам виноват – зачем докучает мне? А ты должен гордиться, что я вообще упомянула о тебе. Вчера ты назвал меня тщеславной, а ведь я всего только обронила, что могла бы выйти за одного ученого – ну, того, о котором тебе рассказывала. А теперь ты видишь: есть и другой претендент.

– Не желаю слушать о претендентах, – мрачно заметил Джоселин. – По-моему, ситуация крайне неприятная, и я удивляюсь, что ты воспринимаешь ее с таким легкомыслием.

Марсия надула губы.

– Я, во всяком случае, виновата вполовину меньше, чем ты!

– Это еще почему?

– Я не сдержала слово по забывчивости, а ты – сознательно!

– О да; разумеется, ты вправе попрекнуть меня бедняжкой Эвис Каро. Только не перегибай палку, не то я – вот будет сюрприз – раскаюсь в своей неверности этой девушке.

Марсия сжала губы и густо покраснела.

На следующее утро ответ мистера Бенкома все-таки пришел. Но, к недоумению Марсии, отец избрал совсем не ту линию поведения, какой она от него ожидала. Скомпрометировала она себя или нет – разрешение этого вопроса, судя по всему, откладывалось на будущее мистером Бенкомом, коренным «островитянином», рожденным в те времена, когда в семьях царили старинные представления о браке. Нет, отец Марсии в письме упирал на недопустимость ее брака с представителем ненавистного семейства Пирстон. Он – против, и точка; он не скажет более ни слова, пока не увидит Марсию воочию. Если у нее осталась капля здравого смысла, пусть она поспешит вернуться в дом, откуда, без сомнения, была коварно выманена; это в том случае, если она еще не обвенчалась с Пирстоном. Тогда отец постарается вызволить ее из двусмысленной ситуации, в которую она сама себя ввергла; если же она не вернется, он умывает руки.

Пирстон не мог иначе как с сарказмом воспринимать явное презрение старика Бенкома к нему самому и его родне; Марсия сочла его сарказм для себя обидным.

– Если кого и следует высмеять, так это меня! – воскликнула она. – Зря я сбежала от отца, сильно сглупила: теперь я это понимаю. И какой ничтожный нашла повод! Подумаешь, меня слегка пожурили за расточительность; ведь это пустяки.

– А ведь я советовал тебе вернуться, Марси.

– На словах – да; но думал-то ты другое. А с каким презрением ты говорил о моем отце – будто бы он нечестно ведет дела.

– Боюсь, я не мог иначе говорить о нем, зная…

– В чем ты его обвиняешь?

– Лишь в том, Марси, что известно всему «острову». Каждый знает: было время, когда твой отец целью всей жизни считал разорение моего отца. Да ты только вдумайся, как он отзывается в письме обо мне самом – разве это не доказательство, что враждебность никуда не делась?

– Чтобы честный, открытый человек вроде моего отца мог разорить такого скрягу, как твой отец? Немыслимо! – отрезала Марсия. – Твоя родня все это выдумала!

Глаза Марсии сверкали, лицо пылало. Необыкновенная красота, которая могла бы еще пышнее расцвести от этого румянца, увы, погибла, уничтоженная резкостью слов.

– Марсия, ты переходишь границы дозволенного! Я могу – да и каждый на «острове» может – в деталях описать шаги, предпринятые твоим отцом. Да ведь он обанкротил всех владельцев каменоломен, поглотил их бизнес; лишь один мой отец удержал каменоломню, потому что ему нет равных в стойкости и отваге. И ни для кого это не тайна. Отношения наших родителей сильно осложнят нам, жениху с невестой, дальнейшую жизнь. Осознание данного факта только-только приходит к нам. И я не знаю, как мы преодолеем это препятствие.

– А я думаю, нам его вообще не преодолеть! – твердо заявила Марсия.

– Может, и так; да, шансов немного, – пробормотал Пирстон и воззрился на свою темноглазую Юнону, чьи классические черты застыли в маске великолепного презрения.

– Если только ты не извинишься за свое поведение! – добавила «Юнона».

Пирстон твердо знал: свою царицу он ничем не обидел и извиняться ему не за что.

Марсия вышла вон. В тот же день, вернувшись, она нарушила молчание горькой фразой:

– Я и впрямь вела себя непозволительно. Но всему есть причины; тебе не следовало бросать Эвис ради меня, это была ошибка. Вместо того, чтобы жениться на Розалине, Ромео тайно обвенчался с Джульеттой. Этим влюбленным веронцам повезло умереть так, как они умерли. Не то семейная вражда очень скоро стала бы причиной бесконечных ссор. Джульетта вернулась бы к своим родным, Ромео – к своим; иными словами, противостояние разлучило бы их, как разлучает нас.

Пирстон усмехнулся. Однако Марсия говорила искренне. В ее серьезности Пирстон уверился за чаем, когда она заявила, что, раз он не намерен просить прощения, она все же отправится к тетке и поживет там – во всяком случае, пока отец не одобрит их брак. Ее решимость ужаснула Пирстона в той же степени, в какой его потрясла проявленная ею независимость, ведь обычно в подобных обстоятельствах женщины куда легче идут на попятную. Однако он не стал чинить ей препятствий, и после поцелуя, неожиданно прохладного в сравнении с недавним пылом, сей Ромео, сын владельца каменоломен по фамилии Монтекки, покинул гостиницу, чтобы не дать своей Джульетте – дочери враждебного семейства – ни намека на попытку удержать ее. Вернувшись, он нашел гостиничный номер пустым.

* * *

Между молодыми людьми, чей сговор был столь скоропалителен, началась переписка; в самом серьезном тоне обсуждали они свое положение, столь непростое из-за семейной вражды. Теперь уже оба, и Джоселин, и Марсия, не обольщались насчет своего недавнего романа и признавали:

В восприятии обоих появилась прохладная отстраненность, а еще, что немаловажно, мудрость; и эта манера смотреть на ситуацию не сулила возможному союзу ничего хорошего.

Конец обсуждениям положило последнее письмо Марсии, отправленное не откуда-нибудь, а из недавно покинутого ею дома на «острове». Марсия сообщала, что отец внезапно возник в доме лондонской тетки и заставил дочь вернуться домой. Марсия не скрыла от него ни обстоятельств бегства с Пирстоном, ни предпосылок к таковому. После отцовских наставлений она укрепилась в мысли, которая родилась еще при размолвках, а именно: брачные планы следует если не перечеркнуть, то, во всяком случае, отложить до поры до времени, ведь пятнышки на ее репутации и даже полноценный скандал предпочтительнее, чем пожизненный союз, фундамент которого – страсть длиною в два-три дня. Нет, жалкими жертвами ситуации, изменить которую будет не в их власти, они с Джоселином не сделаются.

Что до Пирстона, он отчетливо увидел: не будь отец Марсии коренным «островитянином» с набором предрассудков насчет семьи и брака (хоть и подлакированных благоприобретенными убеждениями), он неминуемо настоял бы на том, чтобы использовать проверенное средство от дочкиной горячности. Однако мистер Бенком предпочел подождать, не выйдет ли последствий.

Впрочем, Пирстон по-прежнему думал, что Марсия к нему вернется, вот только поостынет и осознает, каково ее истинное положение; вернется, проигнорировав семейную вражду. Ибо нет ни единого аргумента против их союза. По рождению они равны, а если Бенкомы и опередили Пирстонов в накоплении капитала и создали впечатление, будто все преимущества на стороне невесты, то ведь сам-то Пирстон – скульптор, и может прославиться. Выходит, их союз нельзя считать неудачным для Марсии, у которой из перспектив – лишь изрядное состояние по смерти отца (и то не гарантировано), а взлетов никаких не предвидится.

Таким образом, Пирстон, хоть и свободный теперь от иллюзий, считал делом чести жить в своей лондонской квартире до тех пор, пока сохраняется шанс возвращения Марсии либо получения письма, в котором она призывала бы к себе Пирстона, дабы они наконец-то рука об руку пошли к алтарю. Однако по ночам молодому человеку мерещились голоса, исполненные сарказма; казалось, самый ветер смеется над тем, какой оборот приняла их с Марсией страстная влюбленность. Тянулись бесцветные дни, и молодой скульптор горестно констатировал про себя: Возлюбленная неумолимо покидает недавно избранную ею оболочку, столь им боготворимую. И вот она ушла совсем. Конкретный миг ее исчезновения Пирстон не зафиксировал. Просто все меньше черт Возлюбленной находил он в облике Марсии (который помнил в деталях), а в голосе Марсии, воспроизводимом мысленным слухом Пирстона, все реже слышались божественные переливы. Связь, даром что столь пылкая, оказалась слишком недолгой – впечатления не успели закрепиться.

А вскоре Пирстон из надежного источника узнал сразу две новости, имевшие до него касательство. Одна была о замужестве Эвис Каро – она вышла за своего кузена; другая – о том, что семейство Бенком отправилось в кругосветное путешествие; в их планах было посетить Сан-Франциско, где жил родственник мистера Бенкома, банкир. Старик Бенком, отойдя от дел, буквально не знал, куда девать время; счел, что путешествие будет полезно для его здоровья – и не стал тянуть со своим планом. О дальнейшем Пирстон догадался без дополнительных сведений: Марсия поняла, что нежелательных последствий романа с ним, Пирстоном, не будет, и решила сопровождать родителей. Сильнее, чем все прочее, молодого человека ошеломил подтекст сего турне: упрямое сопротивление старика Бенкома браку дочери с представителем клана Пирстонов.