Похороны Эльвиры Нифонтовой выпали на субботу, не пришлось отпрашиваться с работы, ссылаясь на профсоюзные и прочие общественные дела. Михалыч и так уже начал косо посматривать в сторону своих подчинённых, но особо придраться было не к чему: месячный план выполняется, а то и с перевыполнением идут девчонки, переходящий вымпел по итогам квартала снова за собой оставили. Но профилактическую работу с бригадиром всё-таки провести было необходимо.

– Галина, скажи-ка мне по старой дружбе, что творится во вверенном тебе коллективе? – подступил он в пятницу утром после планёрки к Щербининой.

– А что не так? – Глаза из-под белоснежной косынки смотрели совершенно невинно.

– Я, Владимировна, не первый год на белом свете живу и вижу – мутится что-то. Шепотки, секретики, звонки, а то и побеги под благовидными предлогами с родного предприятия. У вас всё в порядке? Ты не скрывай, если вдруг что случилось, я ведь завсегда готов помочь. Не чужие вы мне.

– Михалыч, миленький, ну какие у нас могут быть от тебя секреты? Ничего мы не мутим, так, завариваем. На то и «Борщ», не так ли? – рассмеялась бригадир. – Не переживай зря. Всё хорошо, дела делаются, планы планируются. Можно идти?

– Эх, Галина, всыпать бы вам всем… Вы же взрослые бабы с Еленой, а ещё и Ксюшеньку мою с пути сбиваете. Не стыдно?

– За что это? – удивилась Щербинина.

– Меня в тебе раздражает до запредела эта привычка на вопрос вопросом отвечать! С бабки моей пример берёшь? Ту тоже на одном месте лопатой не пристукнешь, вывернется. Если задумали что серьёзное, осторожны будьте и за Ксенией присматривайте. Девочка молодая, жизни не знает, случись что – не прощу ни себе, ни вам.

– Ну вот что, Михалыч, давай-ка прекращай каркать. Устроил тут допрос с пристрастием. – Бригадир токарной группы ещё раз перевязала узел на косынке. – Сказано тебе, что всё хорошо, значит, так и есть! Всё, я приняла твои тревоги к сведению, а теперь пора работать. У нас повышенные обязательства на текущий месяц.

Дверь за женщиной закрылась. Михалыч некоторое время смотрел в пустоту, а потом подвинул к себе телефонный аппарат.

– Дай город, Мариша, – проговорил он в трубку и услышал, как девушка на коммутаторе ловко переключает тумблеры.

– Слушаю. Гаврилов. – Голос замначальника по оперативной работе звучит устало. Наверное, ночь провёл в суете и вне дома.

– Петру Даниловичу наше почтение, Лопатин на проводе, – бодро отрапортовал Михалыч.

– Здоро́во, Василий, давненько не видались, – обрадовался Гаврилов. – Только не говори, что заскучал. И на рыбалку тоже не зови – некогда. Случилось что?

– Да и мне не до рыбалки сейчас. Вот не знаю, с чего и начать, – немного замялся Михалыч. – Но ты не только мой боевой товарищ-разведчик, но ещё и человек умный, юрист к тому же. Совет твой нужен до зарезу. Гложет меня предчувствие нехорошее, как бы чего не случилось.

– Давай по порядку, Василий Михалыч. В сорок третьем под Сумами твоя чуйка наш отряд спасла, с тех пор, ты ж знаешь, я к таким вещам прислушиваться стал.

– Догадки мои к делу не пришьёшь, но всё-таки… Буквально на днях девчонки мои, из токарного, по путёвке выходного дня в санаторий ездили…

В субботу с самого утра зарядил дождь со снегом, и лил он не переставая, лишь слегка уменьшая подачу воды с небес, а потом снова усиливая её. Ближе к обеду добавился ещё и ветер, не сильный, но какой-то холодный, просто пронизывающий. Стало ясно, что через пару-тройку часов хорошо подморозит. Последние взбрыки уходящей на покой зимы.

Примерно к часу дня во дворе дома, где ещё несколько дней назад жила Эльвира, начал собираться народ – знакомые, друзья, коллеги и просто любопытные. Люди ждали, когда из морга привезут гроб с телом для прощания.

– Нынче всё попеременилось, старые обычаи забываться стали, а это негоже, – шамкала беззубым ртом древняя старуха.

Её держала под руку бабка помоложе, они вместе вышли из среднего подъезда пятиэтажки и присоединились к толпе соболезнующих.

– Покойник должон перед похоронами ночь дома провесть, чтобы душа его грешная смирилась с переходом в мир иной, чтоб простился он с родными стенами и семьёй своей. А ещё, чтоб по нему всю ночь заупокойные молитвы читали. Иначе будет душа неприкаянная скитаться по свету, искать приюта. Недаром это всё из века в век делается и по людя́м передаётся. Господи, прости – перекрестилась старуха высохшей рукой. – Хочь додумались к порогу привезть, и то ладноть.

Борисова, Орлова и Щербинина стояли немного в стороне, прикрываясь от дождя зонтиками.

– Холодрыга, конечно, но хотя бы лицо спрятать можно, – негромко делилась Лена со своими подругами, – слишком много народу нас уже видело. Ксюша, ты многих успела рассмотреть в магазине, помоги отделить соседей от коллег.

– Задача непростая, конечно. – Девушка немного вытянула шею. – Не одни мы зонты на носы напялили. Пока вижу только троих. Две молодые девахи, вон там, слева, из галантерейного отдела. Это про них я рассказывала. Та, что с монгольскими глазами, – Оливия (вот ведь выбрала себе имечко!), всё мечтала быть поближе к Эльвириному заму, а вторая, белёсая, в мохеровом шарфе, её стыдила и одёргивала. Рядом с ними женщина из соседнего отдела, забыла имя, да и не важно. С ней рядом та самая дворничиха, тётя Груша. Это она мне немного рассказала про Эльвиру и её окружение.

Девушка вдруг пронзительно чихнула, из глаз побежали слёзы.

– У меня ноги насквозь промокли, – пожаловалась она подругам. – Кожаные ботиночки оказались совершенно бесполезны в такую погоду.

– А нечего было форсить, – не удержалась от колкости Галина, – видите ли, резиновые сапоги не смотрятся вместе с пальто. А вот сопливый нос как раз вписывается в модный ансамбль.

– Да хватит вам, нашли место! – зашипела Борисова. – Ксюня, давай-ка топай сразу в ресторан, спросишь там старшего официанта Ирину и скажешь ей, что ты от меня. Она объяснит, что нужно делать. Жди нашего возвращения. Разведай там, откуда можно рассмотреть гостей, как незаметно подойти, чтобы послушать, о чём говорят. Ну, ты понимаешь.

– Хорошо. А можно я по дороге заскочу домой и всё-таки переобуюсь? Сил нет ходить в чавкающих ботинках!

– Только быстро! – разрешила Елена. – Зал заказан на три часа дня, а тебе ещё нужно успеть осмотреться на месте, чтобы не тыкаться потом в ненужные двери и не путаться под ногами у официантов.

– Я мигом! – пообещала Ксюша и затерялась в толпе.

– Смотрите, Ромка приехал! Сын приехал, отпустили всё-таки на похороны, пошли навстречу! – раздавался тем временем гомон в толпе.

Подруги дружно повернули голову туда же, куда смотрели любопытные соседки. Высокий парень в чёрной кожаной куртке и с непокрытой головой встал немного в стороне от остальных. Дождевая вода стекала ручьями с зонта по его волосам на лицо и грудь, куртка блестела от сырости, но он, казалось, не замечал происходящего, реагировал лишь на слова женщины, стоявшей рядом и державшей над ними тот самый зонт.

– Наверное, это и есть Любаша, та самая подруга Нифонтова, с которой Ксюше не довелось пообщаться. – Борисова заинтересовалась молодой парой и повнимательнее присмотрелась к ним.

Она уже знала, что сыну Эльвиры около тридцати, но мужчина явно не выглядел на свои года. Да и неудивительно, судя по тому, что рассказывали знакомые этой семьи о его пьянстве. Короткая, практически «под расчёску», стрижка, тяжёлые мешки под глазами, ввалившиеся щёки, тонкие, сжатые в ниточку губы. Пагубные привычки уж точно никого не красят. Рядом с ним Любаша казалась совсем юной девушкой, она была растеряна, часто огладывалась по сторонам и старалась крепче прижиматься к своему спутнику. Демисезонное драповое пальтишко на ней промокло, а капюшон и тёмный вязаный шарф, повязанный на голове в виде чалмы, совсем не спасали от непогоды. Женщина что-то говорила, мужчина склонял голову ближе к её губам, пытаясь разобрать слова, и бережно согревал в ладонях её руки.

Наконец подъехали бортовой грузовик, в котором сидели музыканты из любительского духового оркестра при местном ЖЭКе, и два автобуса, специально арендованные для печального случая в городском автобусном парке. Несколько мужчин суетливо установили две деревянные табуретки и бросились помогать с разгрузкой. Пока гроб занимал своё место на импровизированном постаменте, подъехало несколько легковых автомобилей.

Из чёрной «Волги» вышли трое представительных мужчин, следом за ними пристроилась группа товарищей из машин попроще. Тут же защёлкали автоматические японские зонты, и важные персоны спрятали под ними начавшие синеть на холоде лысины. Красивый, обитый бордовым бархатом гроб оказался в самом центре любопытной толпы. Люди проходили мимо, заглядывали в лицо покойницы, перешёптывались между собой и при этом никто не стремился сказать пламенную речь в память об ушедшей.

Немного в отдалении резко затормозили белые «Жигули» с «шашечками» на крыше. С пассажирского сиденья выскочил заместитель Нифонтовой – Вадим Третьяков. Он прижимал к груди огромный венок, букетик гвоздик и пытался на ходу открыть свой зонт. Это получалось неважно: в какие-то две минуты его коричневая кожаная куртка почернела на плечах и спине. Тем временем «Жигули» аккуратно вырулили со двора и скрылись за поворотом.

Третьяков подошёл к начальству.

– Извините за опоздание, Виктор Платонович, – тихо произнёс он, чуть склонившись к плечу полноватого пожилого мужчины в чёрном длинном пальто нараспашку и, как говорили, «номенклатурном» пиджаке. – Звонили из треста с соболезнованиями. Пришлось ждать их курьера, вот, венок прислали.

Тот, кого назвали Виктором Платоновичем, важно кивнул, и собеседники перевели свои взоры на гроб.

Сама Эльвира практически не изменилась, лишь слегка заострился нос, да кожа приобрела восковую бледность. В целом выражение её лица было таким же, какое видели все, проходя мимо городской Доски почёта, где вот уже третий год красовался портрет женщины. Дождь немного затих, осталась лишь противная мелкая снежная морось, но тело в домовине успело намокнуть, покрывало стало практически прозрачным. Любаша осторожно смахивала капли воды с лица Эльвиры маленьким носовым платком, тоже уже довольно мокрым. В конце концов решено было не стоять на месте, а пройти процессией до конца улицы, там уже загрузить гроб в устланный лапником кузов машины и ехать прямиком к месту последнего пристанища.

Оркестр грянул похоронный марш, и толпа потоком двинулась по улице вслед за гробом. Две подруги, объединённые общим именем «Борщ», были в их числе.

На кладбище тоже всё прошло относительно быстро. Вязнуть в размытой глине никому особенно не хотелось, вот и прощались как-то скомканно, извиняясь за это глубоко в душе и перед покойницей, и перед самими собой. Лишь в один момент над погостом раздался то ли возглас, то ли всхлип:

– Гляди-ка, у неё губы посинели! Видать, убивец где-то тут, рядом!

Это вещала всё та же скрюченная старуха из соседнего подъезда. Надо же, еле движется на своих покорёженных артритом ногах, а на размытый кладбищенский пригорок притащилась!

– Мама, тише, что вы такое говорите? – пыталась урезонить её пожилая дочь.

– Дело говорю, – проворчала в ответ старуха, – народные приметы веками складываются, не выкинуть их из жизни ничем. Тот, кто злом своим в петлю её загнал, туточки, рядышком!

Женщина, державшая бабку под руку, постаралась увести её к автобусу, но тех, кто стоял рядом, обуял какой-то первобытный страх: люди глядели вслед старухе, некоторые мелко, практически тайком, крестились. Только Оливия, сощурив чёрные восточные глаза, прыснула в кулачок.

После ухода старухи все взоры тут же обратились на фигуру человека, стоявшего у края могилы. Это был Роман Нифонтов. Мужчина не двигался с места, пока гроб с телом его матери опускали в яму. Потом он вместе со всеми кинул в неё ком размокшей глины и под руку с верной Любашей направился в сторону автобуса. Высокое начальство предпочло не пачкать обувь и брюки, а наблюдать за происходящим из своих машин. Только Вадим Третьяков вместе со всеми приехал на автобусе и оставался у могилы начальницы до самого конца. Он проследил, чтобы трестовский венок расположили в самом центре траурной композиции, положил на глиняный бугорок свой букет и лишь потом начал спускаться с пригорка вниз. Его обувь и брюки были покрыты комьями грязи.

У входа в автобус Вадим и Роман столкнулись плечами и с такой ненавистью посмотрели друг на друга, что казалось, сейчас ударит молния. Тем не менее скандала не случилось, оба мужчины вошли в салон «ЛиАЗа» и уселись в разных концах.

– Пошли в другой автобус, не будем светиться.

Щербинина потянула за рукав подругу, видя, что той не терпится сесть поближе к мужчинам и продолжить наблюдение.

Поразмыслив пару секунд, Борисова двинулась следом за Галиной.

В салоне «ПАЗика» было тепло, здесь разместились совсем незнакомые люди, видимо соседи Нифонтовой, решившие выпить за упокой её души в ресторане. Когда ещё выпадет возможность там побывать? Это развлечение простому человеку по карману лишь пару раз в жизни, и то надо будет изрядно затянуть ремешок на семейной мошне.

– Видали, какие мужики на машинах приехали? Все солидные, при должностях. На нас с вами такие и не глянут, – громко, на весь автобус заговорила крашеная рыжеволосая женщина лет сорока с небольшим. Она сняла с головы мокрый платок и пыталась хоть немного отжать из него воду.

– Дура ты, Машка, дура и есть, – повернулся к ней хлипкий мужичонка «синюшного» вида. – Надо, чтоб мужики при жизни глядели, а не после того, как ты в домовине пристроишься. На тебя не глядят не потому, что ты вся из себя честная, а потому, что ты есть язва и сплетница первостатейная. А нашему брату этот звон в голове не надобен, хоть будь я начальник, хоть ассенизатор.

– Да у тебя только один звон в твоей башке – похмельный, – огрызнулась в ответ Машка, – тут не до баб, мыслей только, где б стрельнуть на стаканчик красного. У Ромки хоть денежки мамашкины будут да квартира кооперативная. Любка его в ЛТП пристроит или ещё куда подальше и будет себе поживать припеваючи, а с тебя чего взять-то, кроме гранёного стакана? Одно слово – Робинзон.

– И снова ты дура, – усмехнулся мужичок, – потому как дальше кончика носа своего не видишь ничегошеньки. А объяснять тебе бесполезно, всё равно не поймёшь, потому дискуссию нашу буду считать закрытой.

– Чего ж не пойму-то? Поди, не тупее тебя. – Женщина пыталась отвоевать позиции, но её оппонент уже отвернулся к запотевшему окну и не реагировал ни на какие выпады.

Рыжая замолчала на некоторое время, а потом переключилась на соседку слева:

– Антонина, а ты слышала, что Капитоновна-то вещала? Про синие губы Эльвиркины? Заметила, рядом-то Ромка стоял! Неужели это его рук дело? Ссорились-то они не на шутку, весь дом слышал. Не выдержала, видать, всего этого дела, сердешная.

– Да Капитоновна в маразме уже лет десять, ей простительно. Ты-то чего всякую ерунду слушаешь? – Антонина нехотя повернула голову в сторону своей собеседницы. – И, кроме Ромки, там ещё, между прочим, человек тридцать было, включая тебя, меня и ту самую Капитоновну.

– Вот я и говорю, Мань, может, это ты Эльвиру-то того, замочила? – снова вклинился в разговор «Робинзон». – А что? Зависть – она такая, до жёсткой скамейки враз способна довести!

– Совсем мозги про́пил, что ли? – вскинулась Мария. – Ты чего городишь?

– А кто в ОБХСС анонимки писал, что соседка, мол, незаконно обогащается за счёт государства? Сколько тогда Эльвиру таскали, сколько проверок было? А всё почему? Потому что, видите ли, у неё ковёр есть, да ещё на полу лежит, а не на стене висит. Вот так-то! Я помню, как с тобой участковый беседовал, предупреждал, что за оговор бывает. Вот и подумай, был ли этот – как его? – мотив? Тут ещё и статейку тебе могут припаять за доведение до самоубийства, вроде как есть такая!

– Да пошёл ты знаешь куда?

Женщина засверкала глазами, полными слёз, и отвернулась ото всех, кого только что пыталась вытянуть на разговор. В ресторан она не поехала, попросила водителя высадить её на ближайшей остановке и ушла в дождь, демонстрируя высоко поднятую голову.

Примерно через десять минут автобус притормозил у самого крыльца ресторана «Бель-Су». Народ направился к главному входу, а двое из «Борща» – к служебному.