Новый день ничем не отличался от вереницы прожитых. Где-то там бесшумно перелистывались страницы календаря. А мороз застывал в душе, а не становился частью нашего настоящего. Мы были заперты там, где не было ни времени, ни смысла в существовании. Каждый день, наполненный агонией и страхом, окрашивался кровью тех, кто потерял веру. Пока ты хотел жить, ты жил. Тут не было людей, которые подпитывали бы наше существование, вот и старались как могли. Оказалось, что бог без последователей совершенно бесполезен.

Занятия даже не пытались проводить. Учителя, директриса и смотритель проплывали мимо нас безликими тенями. Кормили хоть по расписанию, и на том спасибо. Но есть в этом месте решались только я и наследник Аида, нас ядами было не взять, остальные пытались готовить самостоятельно, благо этому за сотню-другую лет все же пришлось научиться. По крайней мере, в начале этого полоумного учебного года каждый получил урок и теперь придерживался строгих правил поведения. А теперь даже я опасалась жрать все подряд. Вот только демонстрировать свою слабость было нельзя. Нас уже восемь… Теперь игра началась всерьез.

И если в нашей четверке сохранялся хоть какой-то нейтралитет, то, в противовес нашим слаженным действиям, противник пытался выживать самостоятельно. Не лучшее решение, но кто я такая, чтобы их судить. Захотят, сами поймут это. Не выпустимся мы из «Терема», даже если постараемся на славу. Не для того нас сюда загнали. И не для этого вчера мы отражали нападение голодных вурдалаков, а до этого зомби, а до того вепрей. Анимационная программа удивляла своим разнообразием, и наш загадочный мистер в капюшоне раз за разом наблюдал за всем с крыши. В приличной академии детьми интересуются, в нашей же лишь на тот свет прямой дорогой старательно отправляют.

Смешно было это признавать, но я привыкла бояться. Страх и паника стали чем-то естественным, они жили на подкорке сознания и позволяли чувствовать, что все нормально. Я еще в своем уме и полностью отдаю себе отчет. Смешно и непривычно встречать Новый год в одиночестве. В темном и мрачном лесу, который пожирал своих жертв без оглядки. И это место становилось хуже тюрьмы. Но маменька же не уезжала даже на каникулы, когда тут не оставалось народу. В чем же таился ответ? Почему я никак не могла ухватить его за хвост? Совсем рядом, только руку протяни и сделай один-единственный шажок. Жизнь… Смерть… Любовь… Три этих составляющих должны быть как-то связаны. Иначе Афродита не толковала бы полчаса о чем-то столь несущественном. Но лишь это засело в мозгу.

Можно было побиться головой о стену, но я решила подойти к вопросу более творчески. Сидя в местном филиале импровизированного морга, я пялилась на тех, кому не повезло. Они не пережили учебы в «Тереме» и к родным отправятся сразу в белых саванах. Но почему не все оказались здесь? Где таилась та злополучная грань, которая решала: жить или умереть? Если пойму, возможно, смогу спасти всех оставшихся. Лишь бы быстрее, лишь бы мозги нормально заработали. Ответ рядом… Смерть, вот она, здесь… Жизнь висела на волоске. Но при чем тут любовь и ее связь с двумя началами всего насущного? Все это надо обдумать, отыскать ответ в чехарде бесполезной информации.

– Ты бы заканчивала сожительствовать с трупами, иначе станешь одной из них, – едва различимо прохрипел наследник Аида и облокотился о холодную дверь морга. – Мы тут не лекари, а жертвы, хватит попусту пялиться на тела. Понимаешь же, никто не выживет! Тут ровно двадцать четыре мешка для трупов. И тот факт, что восемь из них пустуют, просто несчастное стечение обстоятельств. «Терему» этот расклад явно не по вкусу, иначе не старался бы укокошить всех до единого.

– Герес, ты тоже считаешь, что я спятила? – медленно обведя комнату взглядом, я попыталась подыскать правильные слова. – Да, это звучит бредово, но я ее видела. Прекрасна и так же грешна. Любовь, меняющая лики и одежды. Она в цепях и в вольном ветре. Возможно ли сгинуть от того, что сердце рвется на ошметки?

– Я не могу сказать, что любовь – это глупо. – Присев рядом со мной на свободный стол для вскрытия трупов, Герес посмотрел на рядок окоченевших тел. – Но и принять такое тяжело. Тебя же в первую очередь считают дочерью Рода, смертью от смерти. Но что будет, если смерть научится любить и сострадать? Такой вопрос никому не приходил в голову, да и мне бы не пришел. Потому что это патология. Аномалия данного вопроса заключается в том, что смерть была единственным творением перворожденного создателя, у которого забрали все. Нам оставили право вершить судьбы людей, но отняли способность сострадать, эмоции, чувства и особенно любовь. Любовь – слабость! В ней таится самый страшный грех. Потому любить для нас противоестественно и запретно. Любящий бог смерти – выбраковка, которую, как в Спарте, с удовольствием скинут со скалы.

– Если бы я только смогла разгадать ее слова, – подумала я и взглянула на свои руки. – Я ее седьмая попытка обрести счастье. Найти того, кто раз за разом умирал от ее же руки. Того, кого Афродита любила больше, чем саму жизнь. Чьей любовью прокляли саму богиню любви. Разве такое возможно? Моя мать до беспамятства любит моего отца и ни о каких проклятых юнцах слышать не слышала. Да и отошла славянская братия от устаревших традиций. Живи и радуйся, главное, работай по укладу жизненному и вся твоя забота в том. Насколько сильным должен был быть бог, чтобы такое сотворить и вновь заставить богиню любви влюбиться? Нет, вряд ли у моего папеньки на такое хватило бы дури и мощи. У меня в голове не укладывается сказанное первой. Прабабка явно слетела с катушек… И с каждым днем я на это уповаю все сильнее.

– Думаю, если ты попытаешься понять это на практике, то, возможно, мы не увидим тебя живой, – сказал Герес. – Потому не забивай голову всякой ерундой и пытайся просто выжить. Слышишь? Еще пять месяцев, мы пережили половину срока. Еще немного, и этот ад на земле завершится. Продержавшись, мы выйдем на свободу. Главное, окончательно не спятить и не потеряться в этом головокружительном мире обмана и смерти.

– Возможно, ты прав, и я слишком сильно увлеклась, разгадывая слова, померещившиеся мне в полумраке мира безумия, – понимающе кивнула я. – Просто мать тут как-то выживала… И не так, как мы, едва волочащие ноги после каждого завтрака, молящиеся о том, чтобы нас не отравили. Ты же тоже это ощущаешь? Наша защита рассыпается на осколки, а мы, как идиоты, даже противиться этому не в состоянии.

– Даже если найдем способ, который использовала твоя мать, вряд ли он хоть что-то прояснит, – выплюнул парень и кивнул на один из трупов. – Она же была из пантеона любви, как и наш Питер, но это тут особо не помогает. Я искал причины и следственные связи, но как бы долго ни ломал голову, так и не смог их обнаружить. Тут нет ни логики, ни какой-то взаимосвязи. Кроме того, что представителей от каждого рода в «Тереме» по двое, по сути, пара. И только мы с тобой смогли ужиться, остальным не повезло, или они просто идиоты.

Резким движением руки, выбрав из ряда совершенно одинаковых полотнищ то, на которое смотрел Герес, сорвала накидку, укрывающую тело умершей. Ее красота могла бы сравниться только с неземными чертами Афродиты, которую я видела в розовом саду. Алые волосы спадали на плечи и прикрывали молочно-белую грудь. Длинные ресницы отбрасывали едва заметную тень на фарфоровую кожу милого личика. От покойницы было невозможно глаз отвести – такая идеальная, прекрасная и окончательно мертвая. Я, как завороженная, рассматривала ее, и чем дольше любовалась, тем больше вопросов возникало в голове. Откуда тут взялось такое совершенство и почему я не могла вспомнить ее лица в толпе учащихся?

Чем ближе я склонялась к ней, тем сильнее подрагивали руки, дышать становилось в разы сложнее, словно цепи сковали грудь и обмотали шею стальными кольцами. Проведя рукой по ледяной коже, я коротко выдохнула и перевела взгляд на потерянно следящего за моими действиями Гереса. Это была зацепка, та самая, которая так сильно нам нужна. Осталось только разгадать этот последний ребус, сопоставить оставшиеся кусочки и взглянуть на картину полностью. Давай же, думай головой! Она же мне дана не для красоты, а для того, чтобы решать проблемы подобного рода. Хватай же! Пока все еще жива…

Что я творила? Почему руки тянулись к покойнице, а мысли возвращались к Афродите? Так хотелось коснуться этой кожи, убрать эти грязные тряпки с ангельски-прекрасного создания и рассмотреть ее полностью. Такую беззащитную и такую совершенную в этом полумраке морга. Осторожно обрисовав губы, удивилась тому, что они все еще такие розовые, словно она не умерла, а просто заснула крепким сном, как в сказке. Мертвая царевна мертвого леса… А каким же должен быть принц, чтобы разбудить такую?

– Поцелуешь ее? – Вопрос сорвался с губ быстрее, чем я успела подумать.

Мы с Гересом смотрели друг на друга пронзительными и тяжелыми взорами, словно приоткрывая невидимую дверь, разделяющую нас до сих пор. Я протянула руку к человеку, который с каждым мгновением лишался рассудка, подчиняясь правилам этой отвратительной игры. Каждой твари по паре… Что-то в этом должно быть? Длинные пальцы Гереса едва касались моей руки, но этого было достаточно, чтобы обжигающая лава растеклась по телу, вызывая непозволительный трепет, почти животное возбуждение и желание. Я дышала прерывисто, резко, не понимая, что со мной творилось в это мгновение. И в то же время все медленно, лениво вставало на свои места.

Собственную руку жгло праведным огнем, и на задворках сознания всплывали мысли о том, что это неправильно, что наша удача нарушала все имеющиеся установки. Я нашла способ, который позволял матери выживать. Но у нас его не было. Точнее, он лежал мертвым в окружении точно таких же застывших в вечности тел. Она лежала и напоминала о том, что жизнь не бесконечна: даже если ты бог, на тебя все равно найдется управа. Нужно было лишь понять, что отныне значили эти предзнаменования.

– Какого дьявола ты творишь? – прошелестел мужской голос, и меня резко отдернули назад от окоченевшего трупа. – Умереть вздумала? Мы и так в самом пекле находимся, мечтаем отсюда сбежать, а ты предлагаешь мне с мертвыми целоваться! Что именно тебе в голову стукнуло? Окончательно двинулась? Или забыла, что мы не можем обернуть смерть вспять? Мы не всесильны, даже у богов есть свои ограничения. Она сдохла, что бы ты теперь ни делала. Воскресить умершего нельзя, а переродиться в мертвом лесу невозможно! Отойди!

– Это ответ на наш вопрос! – рявкнула я на Гереса. – Почему мать смогла избежать смерти? Только любовь может дать начало всему, так сказала Афродита! А теперь наше спасение лежит мертвое и холодное, но взгляни на нее внимательнее, она словно спит, ее губы, ресницы, даже волосы, она не похожа на труп!

– Успокойся, пошли поговорим наверху! – уже более спокойно протянул наследник Аида. – Если твоя догадка верна, в морг мы в любой момент сможем вернуться. Мы же смерть, нам никто не вправе запретить.

Я знала, что это не просто догадка, но переубедить упертых баранов вот так, на ровном месте… Нужно было удостовериться во всем, а после начинать действовать. Закрыв за собой дверь, мы прислонились к ней спиной и после короткого сеанса гляделок поплелись наверх. В коридорах едва различимо горели свечи, слабо освещая темные и извилистые проходы старинного имения. Больше не проронив ни слова, мы разошлись по своим этажам.

Сняв с себя пиджак, я закатала рукава рубашки и устроилась на подоконнике. Что-то в последнее время я как-то слишком сильно привязалась к посиделкам подобного рода. Лишь бы от них был реальный толк, а не очередной бред моей перевозбужденной фантазии. Но тут думалось намного лучше, а собственные мысли следовало разложить по местам и принять тот факт, что дурная шутка перестала быть шуткой. Каждой твари по паре… Уже не посмеешься, когда осознаешь, что в том и крылся ответ. И как раньше никто не заметил? Непонятно, но волнительно!