17 сентября 1925 года произошло событие, которое перевернуло жизнь Фриды: они с Алехандро попали в аварию, в их автобус врезался трамвай. Поручень автобуса пронзил Фриду насквозь. Список травм оказался длинным: поясничный отдел позвоночника был поврежден в трех местах, ребра лопнули, ключица сломана, ступня вывихнута. Всего у нее было зарегистрировано 11 переломов правой ноги, были порваны связки левого плеча, раздавлена левая почка.

В больнице Красного Креста ее собирали буквально по кусочкам. Целый месяц Фрида провела в палате, лежа на спине в гипсе. Условия были более чем скромные: одна медсестра на 25 пациентов. Отец и мать к ней не приходили почти месяц: после произошедшего с дочерью мать потеряла голос, отец горевал. Фриду навещала только старшая сестра Матильда, которая жила отдельно от семьи со своим гражданским мужем и совсем не общалась с матерью – та не могла простить ей гражданский брак, не освященный церковью.

После выписки из больницы Фриду перенесли домой, ее постельный режим продолжался еще два месяца. Девушку продолжали мучить стреляющие боли во всей ноге, и поднималась температура. Сухожилие на травмированной руке сократилось, и доктор сомневался в восстановлении ее подвижности. Врачи назначили массаж и горячие ванны, и Фриду каждый день вытаскивали на кровати в патио на солнечный свет.

Чтобы разработать руку через боль, Фриде давали хлороформ, инъекции обезболивающего и даже кокаин, который вызывал приступы тошноты.

На лечение ушло много средств, и, когда гравер Фернандес предложил ей деньги и попросил позировать ему, Фрида с готовностью согласилась.

Как только она смогла держать в руках карандаш, начала писать старому другу Алексу письма буквально целыми пачками. Тот приходил к ней редко, а в письме обвинил ее распущенности, намекая на ее роман с Фернандесом,

Через три месяца после аварии Фрида встала на ноги и даже смогла поехать в Мехико на автобусе (до города было около 12 километров). За время болезни она пропустила итоговые экзамены в конце 1925 года и на следующий год на учебу уже не записалась. Чтобы хоть немного помочь семье, которая потратила много денег на ее лечение, вместо школы Фрида нанялась на почасовую работу и стала помогать отцу в студии.

Через год после аварии вернулись боли в позвоночнике и правой ноге из-за смещения трех позвонков. Ей снова надели гипсовый корсет и специальный аппарат на правую ногу. Врачи вернули пациентке постельный режим на несколько месяцев.

Деятельной и активной Фриде было невыносимо лежать без движения. Она попросила у отца его масляные краски. Мать заказала плотнику специальный столик с зеркалом, чтобы Фрида могла рисовать лежа. Пригодились навыки, полученные на уроках рисования и лепки в подготовительной школе, и обучение гравюре у Фернандеса. Единственной доступной ей моделью была она сама, и первой картиной Фриды стал «Автопортрет» – подарок для Алехандро. Она начала его писать летом 1926 года, когда вновь оказалась запертой в родительском доме в Койокане. На оборотной стороне портрета, посвященного Алехандро, она написала: «Сегодня все еще продолжается».

В 1927 году родители отправили Алехандро учиться в Германию – подальше от Фриды. Он пробыл там до ноября 1927 года, и Фрида все это время писала ему письма.

Первый корсет не дал результата, и доктора прописали ей новый: его надо было носить еще четыре месяца не снимая. Чтобы его надеть, Фриду пришлось подвесить и выпрямить ей позвоночник, зато в этом корсете можно было ходить. В письмах к Алехандро она рисовала себя в этом корсете, закрывающем всю грудную клетку и плечи. Фрида жаловалась ему на боли. Она жаловалась на них только ему, а когда приходили друзья, Фрида смешила их и старалась выглядеть бодрой.

Рис. 44. По автопортрету в бархатном платье, написанному в 19-летнем возрасте (Фрида подписала, что в 17-летнем возрасте)

«Второй гипсовый корсет не помогает мне, – жаловалась Фрида. – Сотни выброшены на улицу, поскольку они дали песо паре жуликов, которыми является большинство докторов». Фрида писала о своем пребывании в больнице: «Никто не обращал на меня внимания. Мне даже не делали рентген». Рентген действительно не делали, потому что у семьи не было денег его оплатить. Семья копила деньги.

Каждое утро ее выносили на солнце на четыре часа. Фрида очень похудела из-за того, что лежала совсем без движения. Алехандро вернулся в Мехико, но был занят университетской жизнью и общался с Фридой все меньше. В июне 1928 года их роман закончился.

В стране снова были неспокойные времена. Бывший президент Альваро Обрегон, переживший покушение и восстание, в начале 1928 снова стал президентом, а через полгода был убит, и развернулась очередная гонка за президентское кресло.

К этому времени Фрида восстановила подвижность и вернулась в компанию друзей по подготовительной школе. Герман де Кампо, студенческий лидер, ввел ее в круг революционеров и коммунистов. Фрида вступила в мексиканскую коммунистическую партию. Ее подругой и соратницей стала фотограф и репортер Тина Модотти. В 1928 году в доме Тины Фрида снова встретилась с Диего Риверой. Он только что вернулся из России. Ездил туда с делегацией рабочих и крестьян и там расписал фресками клуб Красной Армии. Внешне 41-летний Диего был буквально монументален: рост 180 сантиметров, вес 150 килограммов. Его брак с Гаудалупе Марин только что распался, он оставил бывшую жену с двумя дочерями. Тина Модотти ему позировала, между ними возник роман. Точнее говоря, у Диего в этот период была череда романов.

Он был признанным в Мексике художником-монументалистом. Фрида показала ему свои работы с просьбой оценить их. «Ваша живопись заинтересовала меня, особенно автопортрет, который весьма оригинален. Идите домой и пишите картины, а в следующее воскресенье я приду и посмотрю их», – так вспоминал Диего их первую встречу. «Я пришла сюда не за комплиментами, – возразила ему Фрида. – Мне нужна серьезная критика человека, который в этом разбирается. Я не поклонница искусства и не художниклюбитель. Я просто ищу средство к существованию».

Диего начал ухаживать за Фридой. В своих воспоминаниях Диего писал:

«Однажды ее отец, дон Гильермо Кало, отозвал меня в сторонку:

– Вижу, вас интересует моя дочь, – сказал он.

– Да, – ответил я. – Иначе я бы не проделывал столь далекий путь в Койоакан, только чтобы увидеться с ней.

– Она дьявол, – сказал он.

– Я это знаю.

– Что ж, я вас предупредил, – сказал он и ушел».