1927 принес Николаю еще одну беду: боль, слезотечение и светобоязнь в правом глазу. Врачи запретили ему читать, и воспаление в глазах удалось успокоить на некоторое время.

В конце года в расписании дня Островского появился новый пункт: «писание». Он начинает писать повесть о героях-котовцах. Эту историю он написал очень быстро, всего за несколько месяцев. Николай отправил рукопись друзьям-котовцам и получил от них, живых свидетелей описываемых событий, много восторженных отзывов. К огромному огорчению автора, сама рукопись на обратном пути к нему потерялась безвозвратно. Увы, это был единственный экземпляр.

Раздосадованный потерей рукописи, Николай на какое-то время бросил писать. От отчаяния спасала работа: ему поручили вести кружок по изучению истории партии, и снова вокруг него начали собираться комсомольцы, которые слушали его слова с вниманием и восхищением. Эти же комсомольцы собрали для Николая радио: во дворе установили антенну и достали наушники и батареи, которые поместили под его кровать. Качество приема было не очень хорошее, но Николай не расставался с радиоприемником: он слушал концерты и лекции, а когда его зрение ухудшилось, радио полностью заменило ему чтение.

Летом 1928 года Островский снова проходит лечение в санатории, теперь уже в Старой Мацесте. Суставам на время стало чуть лучше, но боль в глазах и светобоязнь сохранялись. Лечение проводилось каплями атропина и назначением синих очков. Увы, эффекта не было, и зрение ухудшалось стремительно.

После трех месяцев лечения правый глаз различал только свет, а левым Николай мог читать только с помощью лупы.

По рекомендациям врачей Николай переехал на юг, в Сочи, но юг оказался сырым полуподвалом, комнатой в коммуналке. Там Николай Островский устроил настоящее испытание своим соседям, или, как он это называл, «классовую борьбу», вышибание «чуждых и классовых врагов». Он писал в разные инстанции разоблачающие письма о своих соседях, «недорезанных буржуях». В дом явилась комиссия из ГПУ. В итоге «сын попа», «буржуйский недогрызок» и другие враги народа исчезли не только из его, но даже и из соседних домов. О судьбе исчезнувших ничего не известно, а на их место заселили семьи рабочих. Такое поведение Николая Островского объясняется его биографами обостренным чувством классовой справедливости.

В Сочи семье Островского была выделена отдельная квартира – об этом похлопотали друзья. Но Островские по-прежнему жили очень скромно: иногда в доме не было и «корки черного хлеба» (цитата из переписки).

В 1929 году на Николая свалились новые беды со здоровьем: приобретенный порок сердца, фиброз верхушек легких. Зрение снова упало: Николай стал различать только силуэты. Врачи говорили о «токсическом артрите, поражающем глаза». Они были недалеки от правды – чуть ниже я разложу симптомы Николая по полочкам.

За Николая хлопотал Сергей Васильевич Малышев – директор нижегородской ярмарки и большевик с 1903 года. Островский познакомился с ним в санатории в Мацесте. Благодаря протекции Малышева Николай смог попасть в Москве на прием к профессору Михаилу Иосифовичу Авербаху[48] – специалисту с тридцатилетним опытом и лечащему врачу Ленина. Профессор диагностировал пластический иридоциклит. Операцию делать было нельзя, но профессор пообещал восстановить зрение. Он назначил капли атропина с кокаином[49] и отправил Николая к председателю ревматологического комитета СССР профессору Кончаловскому в клинику факультетской терапии МГУ. Тот поставил диагноз: хронический ревматический артрит и спондилоартрит.

В Москве Островскому проводили следующее лечение:

■ аспирин;

■ пирамидон (обезболивающее и противовоспалительное);

■ согревающие компрессы;

■ бром.

В клинике Николай заболел гриппом. Грипп осложнился плевритом. Болезнь на лечение не реагировала, и тяжелому пациенту предложили операцию Оппеля – удаление паращитовидных желез. Зачем? По одной из версий, у пациента был выявлен высокий уровень кальция, а повышает его гормон паращитовидной железы (паратгормон, или ПТГ).

Операция шла в течение двух часов, но и после нее легче Николаю не стало, а уровень кальция в крови, наоборот, увеличился.

Свои шесть месяцев в московской клинике Островский называл кошмарными. Он лежал в большой палате на двенадцать – четырнадцать человек. Соседи были настроены дружелюбно и помогали Николаю, который мало что мог делать сам: глаза не видят, суставы не сгибаются. Долгожданная выписка произошла в апреле 1930 года, но улучшений после всех лечебных мероприятий не произошло.

Везти Николая в таком состоянии домой в Сочи не было никакой возможности: каждое движение вызывало у него боль. Раиса упорно обивала пороги ЦК (Центрального комитета), и в РУНИ (Районном управлении недвижимого имущества) Хамовнического района ей в конце концов выделили половину комнаты. Комната была в мусоре и клопах, а за занавеской умирала мать соседки. Раиса снова начала ходить по инстанциям, и ей удалось добиться того, чтобы им выделили доски и помогли сделать из них стену-перегородку с соседями. Доски достались бесплатно – в то время много домов шло под снос.

Так Островские после выписки Николая из больницы поселились в Москве в крошечной комнатушке в коммунальной квартире и начали новую жизнь: Раиса уходила на работу в шесть утра, а Николай, неподвижный и слепой, оставался дома один.