Итальянский певец Никола Росси-Лемени, участвовавший в неудавшемся чикагском проекте, рассказал о Марии директору ежегодного фестиваля в Вероне: тот никак не мог найти исполнительницу арии Джоконды в одноименной опере.

После прослушивания впечатленный Дзенателло тут же предложил Марии контракт: 60 долларов за каждое выступление. Соглашение подписали в июне 1947 года. Мария отправилась обратно в Европу, и Эдорадо Барагози отправил вместе с ней свою супругу, видимо для того, чтобы присматривать за его протеже.

По ее воспоминаниям, Мария села на советское торговое судно, где условия были более чем скромные – ее агент решил сэкономить на ней. Во время путешествия у Марии украли багаж, а из еды всю дорогу была только картошка.

«29 июня 1947 года я сошла на берег в раскаленном от жары Неаполе, в сопровождении Росси-Лемени и сеньоры Луизы Багарози, жены Эдоардо, решившей начать карьеру певицы в Италии. Мы отправились поездом в Верону. Мы достали только одно свободное место и всю ночь просидели на нем, сменяя друг друга и так и не сомкнув глаз», – описывала Мария Каллас начало итальянского этапа своей жизни.

На следующий день после приезда в честь Марии был организован прием. Именно там она познакомилась со своим будущим мужем Баттиста Менегини. Он был владельцем кирпичных заводов и большим поклонником оперы.

Во время генеральной репетиции в «Арене» Мария упала с деревянных мостков и вывихнула лодыжку. Она не прервала репетицию, и через несколько часов нога так опухла, что опереться на нее было невозможно. Из-за боли певица не спала всю ночь, а рядом с ней с утешениями и поддержкой сидел Баттиста.

Мария Каллас дебютировала на сцене амфитеатра «Арена ди Верона» в опере «Джоконда» с перевязанной ногой, едва передвигаясь по сцене. Несмотря на это, она сорвала аплодисменты и получила огромную порцию зрительских симпатий.

Подобные ситуации – когда между сценой и здоровьем певица выбирала сцену – возникали много раз. Во время репетиций для открытия сезона театра «Коммунале» во Флоренции у Марии начались боли в животе. Она решила не прерывать репетиции, но на премьере боли были такими мучительными, что ей пришлось отказаться от следующих выступлений и лечь в больницу. Хирурги провели ей экстренную операцию. Оказалось, что у певицы аппендицит. Судя по тому, что после операции температура у Марии держалась на отметке 40 градусов еще несколько дней, за время репетиций аппендицит осложнился перитонитом – воспалением брюшной полости.

После пяти концертов в Вероне Мария заработала всего несколько тысяч лир – это была очень скромная сумма. Но Баттиста Менегини громче и настойчивее всех осыпал ее комплиментами. Он уверял Марию, что она великая певица и ее ждет невероятное будущее, исполнял любые ее желания, обновил ей гардероб. Он вызвался стать ее импресарио и обходил оперные театры в поисках достойной для Марии работы.

Театр «Ла Скала» предложил Марии 15 тысяч лир за спектакль, но Менегини счел эту сумму недостаточной и буквально хлопнул дверью, выходя из кабинета директора.

Вскоре Менегини удалось договориться с венецианским театром «Ла Феничи» и его директором. В этом театре работал дирижером Тулио Серафин, он знал Марию. Возможно это стало дополнительным аргументом для приглашения. В Венеции Марии предложили партию Изольды в вагнеровской опере «Тристан и Изольда», и на этот раз в договоре фигурировал гонорар в 50 тысяч лир за спектакль. Мария выучила роль за два дня, и после прослушивания директор театра Нино Каттозо немедленно подписал с ней контракт. Дебют Марии в Венеции имел оглушительный успех. Она начала получать роли в операх, одна за другой. Каллас выступает в «Тристане и Изольде» семь раз, в «Турандот» – шестнадцать раз, в «Аиде»– семь раз, в «Силе судьбы» – четыре раза, в «Норме» – два раза. Гастроли шли без перерыва: Рим, Верона, Генуя, Флоренция. Мария с жадностью набрасывалась на новые роли и соглашалась на все предложения.

В 1948 году директор оперного театра Флоренции Франческо Сицилиани перекроил ради Марии театральный сезон: «Мадам Баттерфляй» заменили «Нормой». Первое исполнение Марией роли Нормы состоялось 30 ноября 1948 года. Зрители забросали Каллас цветами, а критики – восторженными откликами.

По просьбе дирижера Туллио Серафина Мария поехала в Венецию, где собиралась исполнять партию Брунгильды в «Валькирии». Она разучивала партию в номере гостиницы, где по ее просьбе установили пианино. И тогда судьба бросила ей новый вызов: исполнительница роли Эльвиры в опере «Пуритане» заболела гриппом. Для тех, кто не в теме оперных нюансов, сообщаю, что эти женские партии диаметрально противоположны по регистру. Туллио Серафин умолял Марию выручить его и исполнить обе эти роли. Каллас разучила вторую партию за неделю.

Сохранилась программа ее выступлений:

«В среду и пятницу она была Брунгильдой.

В воскресенье утром – Эльвира на генеральной репетиции „Пуритан“.

И в тот же вечер она была снова Брунгильдой на представлении „Валькирии“.

Во вторник 19 января она была Эльвирой, дебютируя перед зрителями».

А вот выдержка из газетной статьи: «Вот уже несколько дней как многие любители оперы вскакивают со своих мест, прочитав имя блистательной исполнительницы роли Брунгильды рядом с именем Эльвиры. Вчера вечером мы все услышали ее. Даже самые скептически настроенные слушатели с самых первых нот были вынуждены признать, что перед ними звучало вовсе не классическое традиционное сопрано. Мария Каллас, благодаря пластичности своего восхитительно прозрачного и сверкающего, как бриллиант, голоса совершила настоящее чудо. Кроме того, ее пение отличается особой теплотой и человечностью, что тщетно искать у других исполнителей роли Эльвиры».

На Марию Каллас обрушилась поистине заслуженная слава.

Она получала десятки писем и приглашений. Она пела первые партии в операх, исполняла лирические, драматические и колоратурные[66] партии. Ее называли «четыре голоса в одном горле». Для других исполнительниц это было невозможно в вокальном плане, но Мария могла все – она поет «несовместимые» партии в течение одной недели, чередуя их между собой.

Гонорары ее росли. «Чтобы получить Каллас, надо платить» – таков был девиз Баттисты Менегини.

В 1949 году Джованни Менегини и Мария Каллас поженились. Бизнесмен, миллионер и владелец кирпичного бизнеса Джованни Менегини был старше Марии почти на 30 лет, и он по-отечески опекал Марию. Их союз не остановило даже то, что вся семья Джованни восстала против этих отношений. Менегини отказался от своих 27 фабрик в пользу родственников. В 1949 они с Марией обвенчались в ризнице католического храма. Свадьба была скромной, ведь венчались православная и католик.

«Я надела синее платье и покрыла волосы черным кружевом. Мне просто некогда было купить себе что-то новое. Церемония прошла очень быстро. В очередной раз я была лишена осуществления самых заветных желаний и женских фантазий: приготовлений к свадьбе, подарков и цветов. Никаких приготовлений, никаких подарков, ни одного цветка. Только огромная любовь и волнующая простота», – описывала Мария свою свадьбу в воспоминаниях.

Сразу после свадьбы она поехала на гастроли в Южную Америку, причем «сразу» – в буквальном смысле, в тот же день. Дело в том, что разрешение на брак Марии и Баттиста пришло из самого Ватикана только в день отъезда Марии в Латинскую Америку.

Снова хочу дать слово Марии: «Сразу после венчания я вернулась в отель собрать вещи – багаж будет следовать за мной в Буэнос-Айрес. Той ночью Титта проводил меня в Геную, а на следующий день я в расстроенных чувствах поднялась в одиночестве на борт лайнера „Аргентина“, отправлявшегося в Буэнос-Айрес».

Театр «Колон» в Буэнос-Айресе пригласил Марию выступить сразу в трех операх: «Турандот», «Аида» и «Норма». В дороге Мария заболела гриппом, но, несмотря на жуткую усталость и температуру, она спела во всех запланированных спектаклях.

Сорвав заслуженные овации, Мария отправилась с гастролями в Мексику. В «Аиде», которую она исполняла, ее партнером был немецкий певец Курт Баум. Во время выступления он решил перетянуть одеяло на себя и начал «перепевать» Марию: тянул высокие сложные ноты дольше, чем нужно, буквально выпрашивая аплодисменты. Мария пришла в бешенство, и во втором акте уже она тянула все свои высокие ноты, привлекая внимание зрителей.

В Мехико на выступления дочери приехала мать Марии. Евангелия с удовольствием принимала все знаки внимания, которые оказывали ей журналисты, поклонники певицы и сама Мария. Мария ходила с матерью по магазинам, подарила ей дорогое норковое манто. Уезжая, Мария оставила матери деньги – вернуть долг своему крестному.

Но прошло совсем немного времени, и мать Марии пожаловалась желтой прессе, что дочь совсем не помогает ей деньгами. Марии пришлось оправдываться перед журналистами: «В конце 1950 года моя мать потребовала у меня денег, а я отказала ей. Немногим раньше она жила вместе со мной и на мои средства в Мехико. Я купила ей норковое манто и сделала много других подарков. Я оплатила один из ее долгов на сумму около тысячи долларов. Еще тысячу долларов я дала ей на личные расходы, посоветовав, чтобы она тратила эти деньги, по крайней мере, на протяжении года. И из трех тысяч долларов, которые я рассчитывала привезти из Мехико, у меня на руках не осталось и тысячи. Однако этой суммы мне бы хватило. Но вот не проходит и двух месяцев, как моя мать потребовала еще денег, что разозлило меня. К тому времени уже год как я была замужем и не могла делать из своего супруга дойную корову».

Больше мать и дочь не виделись. Мать во всех своих интервью всячески подчеркивала свою роль в формировании таланта дочери и не переставала жаловаться на ее неблагодарность. Евангелия явно ждала свои дивиденды, громко сообщая об этом на весь мир.

Популярность Марии росла. Муж стал ее продюсером и администратором. По взаимной договоренности детей они не заводили, чтобы не мешать карьере оперной певицы. На следующих гастролях в Чикаго и в Латинской Америке отец Марии и ее муж сидели в зале рядом. Баттиста и Георгиос нашли общий язык, несмотря на то, что с трудом понимали друг друга: Менегини говорил на очень ломаном английском, а Георгиос совсем не знал итальянского.

На гастролях в Рио-де-Жанейро началось многолетнее соперничество Марии Каллас с оперной певицей Ренатой Тебальди. Сначала они должны были исполнять одну и ту же роль в «Аиде» по очереди, а потом участвовали в одном гала-концерте. Во время концерта Мария исполнила свою арию на бис, но затем ситуацию взяла в свои руки Тебальди и тоже вышла на бис, но уже два раза. Газеты раздували их соперничество: Мария отпустила несколько замечаний в адрес соперницы, и журналисты усилили все ее негативные высказывания и, конечно, растиражировали их.

Газеты цитировали такие слова Марии о Тебальди: «Может ли она один вечер петь Лючию, другой – Виолетту, третий – Джоконду, а на следующий день – Медею? Нет! Тогда не говорите мне о том, что мы с ней соперницы. Сравнивать нас – это все равно что сравнивать шампанское и кока-колу!»

У каждой из певиц была своя армия поклонников, которая освистывала другую певицу, считая недостойной своей любимицы. Это соперничество продолжалось и на других сценах – в Европе и в Америке. Однажды поклонники Тебальди кинули в Каллас редиской. Близорукая Мария сначала решила, что это букет роз, подняла «букет» и раскланялась. После этого ее еще долго звали в прессе Сеньорой Редиской.

В 1950–1955 годах Каллас стала «королевой итальянских примадонн» и несколько сезонов пела в Ла Скала[67]. Менегини буквально шантажировал директора театра Антонио Гирингелли, добиваясь эксклюзивной постановки «Травиаты», и грозил ему: «…иначе моя жена вообще не станет у вас петь». Из-за этого конфликта было сорвано несколько спектаклей. Менегини требовал возмещения убытков, и его запросы были непомерны. Директор Ла Скала в отчаянии попытался выйти для переговоров на саму Марию, но Менегини не дал ему общаться с ней напрямую. В результате длительных и ожесточенных переговоров, больше похожих на торги, она начала получать 300 тысяч лир за выступление.

В 1953 году Мария записала полные версии опер со звукозаписывающей фирмой «EMI».

Ее невероятный успех на сценах Америки и Европы повторял от выступления к выступлению. У ног Марии толпились сотни поклонников. Она ежедневно получала признания в любви – как в письмах, так и лично. Но у ее успеха была и темная сторона. Мария рассказывала: «В Чикаго после последнего спектакля „Баттерфляй“ произошел один из самых прискорбных инцидентов в моей карьере. За год до этого синьор Барагози подал на меня в суд, и я, чтобы враги не донимали меня во время спектаклей, попросила добавить в контракт особый пункт о том, что дирекция театра обязуется оградить меня от любых неприятностей до конца моих выступлений…Когда я вышла на поклоны перед аплодирующим залом, за кулисами уже обсуждали, как „сдать“ меня шерифам, то есть тем, кто вручает судебные повестки». После этого выступления Каллас пришлось отбиваться от полицейских и журналистов, и фотографии этого инцидента были опубликованы на обложках всех журналов.

Судебных приставов на Марию действительно натравил Эдоардо Барагози, ведь он все еще был ее агентом. Эдоардо подал на нее в суд и обвинил ее в том, что Каллас не перечислила ему все его комиссионные. Более того, он пригрозил, что отдаст журналистам письма, которые Мария писала ему, и обвинил ее в том, что она пыталась разрушить его брак.

Эдоардо потребовал с Марии 300 тысяч долларов. Она отказалась выплачивать эту сумму: ее горе-агент не имел никакого отношения к увеличившимся заработкам. В отместку он отдал журналистам те самые письма. Сама же Мария всегда уверяла всех, что у нее с Барагози были только дружеские и деловые отношения.

Но это были еще не все неприятности оперной дивы. В 50‑е годы, годы своего триумфа, Мария получала анонимные письма, полные ненависти и издевок:

«Каллас, ты – сволочь!»

«Дорогуша, в среду вы выли, как собака».

«Ворона, бери пример с Тебальди!»

Музыкальный критик Ренцо Аллегри, биограф Каллас, нашел эти письма в ее архиве. Она хранила их среди фамильных реликвий.

На фоне восторженных статей всегда находились журналисты, которые раздували скандалы вокруг имени Марии, описывая ее конфликты с матерью и ее ссоры с партнерами по выступлениям. Но Мария очень внимательно относилась к критике. Вот отрывок из ее интервью газете «Экспресс»: «В Ла Скала всегда был кто-то в зале с блокнотом в руке. Он делал записи, а затем говорил: „Вот здесь ты ошиблась“. Нам необходима критика в качестве предохранительного клапана».

Едкие комментарии прессы и анонимные письма-угрозы не могли не ранить Марию. Она и раньше не была примером уверенности в себе из-за лишнего веса и близорукости, а со временем стала бояться новых людей и подозревать их в неприятных намерениях в свой адрес.