В 1936 году мать с Марией и ее старшей сестрой вернулись в Грецию. Евангелия была убеждена, что на родине у дочери было больше шансов получить музыкальное образование, да и большая греческая семья тоже должна помочь ее талантливой девочке. Кроме того, сумма алиментов по греческим меркам была значительной и позволяла оплачивать занятия музыкой.

Деньги на билеты и переезд, около 700 долларов, Евангелии дал крестный Марии. Этот долг Мария вернет ему много лет спустя. На судне «Сатурния», которое перевозило мать и дочь Каллас из Америки в Грецию, Мария выступила перед пассажирами первого класса и судовой командой. Она исполнила песню La Paloma («Голубка»), Ave Maria Гуно и «Хабанеру» – арию Кармен из одноименной оперы Жоржа Бизе. Кстати, готова поспорить, что мелодию «Голубка» вы точно слышали: в XX веке ее блистательно исполнил Хулио Иглесиас. До сих пор это одна из самых часто исполняемых композиций в мире. И «Хабанеру» вы тоже слышали не раз, даже если не являетесь поклонником оперы. Эти слова из арии Кармен невозможно читать – их можно только напевать:

Капитан Сатурнии подарил девочке куклу. Это была ее первая игрушка: мать была уверена, что талантливым детям игрушки не нужны, они отвлекают от занятий.

В Греции Евангелия с дочерями поселилась в большом родительском доме. Через несколько лет они съехали из родного гнезда, рассорившись с родней. У греческих родственников было свое мнение по поводу Марии: музыка должна оставаться хобби, а не основным видом деятельности. Отношения Евангелии и Марии были по-прежнему прохладными, и Мария все следующие годы мечтала о возвращении к отцу в Америку.

После возвращения в Грецию у юной девушки начались проблемы с кожей: перед выходом на сцену она замазывала декольте толстым слоем грима. Скорее всего, это был первый симптом заболевания, которое в итоге ее убьет.

«Одежду мне выбирала мама, не позволяя мне проводить перед зеркалом больше пяти минут. Я должна учиться, а не „тратить время на всякие глупости“. Я была полностью лишена развлечений подросткового возраста и его невинных, свежих, искренних и незаменимых радостей. Зато – совсем забыла упомянуть об этом – я набрала вес. Для того чтобы хорошо петь, надо быть крепкой и упитанной, и я с утра до вечера до отвала наедалась булочками, шоколадом, кремом и хлебом с маслом. Так я превратилась в пышку с пунцовым лицом, усеянным бесчисленными прыщами, сводившими меня с ума», – это снова голос Марии, отрывок из ее книги.

Евангелия решила, что следующей ступенькой в музыкальном образовании дочери должна быть Афинская консерватория. Вступительный экзамен-прослушивание туда проходил на греческом. Мария не знала языка, и мать ей переводила.

Экзамен в Афинскую консерваторию, увы, юная Мария провалила. Помог дядя: он устроил Марии прослушивание у оперной певицы Марии Тривеллы. Певица была в восторге от голоса девочки и даже согласилась помочь в подделке документов, чтобы в этом же году взять ученицу к себе на обучение. Марии было 13, но в документах написали, что ей 16.

Мария Каллас стала самой прилежной ученицей на курсе Тривеллы: она мечтала о славе, ведь именно слава, по мнению юной Марии, принесет любовь и свободу – то, чего ей так не хватало. Она легко запоминала длинные и сложные партии, слету схватывала новые упражнения и упорно повторяла их дома весь вечер напролет.

Через год обучения Мария получила свою первую оперную премию.

Евангелия устроила Марии прослушивание у Эльвиры де Идальго, известной испанской певицы, преподающей в Афинской консерватории. Эльвира описывала Марию Каллас в начале их знакомства так: «Толстая, дурно одетая девица в школьном переднике, в кое-как нахлобученном берете, которая голосила как труба иерихонская. А какой тембр! Она мне сразу понравилась. Я поняла: без меня бедняжке не справиться».

Мария была принята на бесплатное обучение в Афинскую консерваторию к Эльвире де Идальго. В своей книге Мария Каллас вспоминает свои занятия с новым педагогом так: «Я была как атлет, стремившийся развить свою мускулатуру и находивший особое удовольствие в изнурительных тренировках, как бегущий ребенок, с радостью ощущавший прилив сил, как разучивавшая танец молодая девушка, получавшая удовольствие от того, что танцует. Я пропадала на занятиях с утра до вечера. Мы начинали в 10 часов утра; затем следовал небольшой перерыв на обед, во время которого чаще всего приходилось ограничиваться одним бутербродом, после чего мы продолжали занятия до 8 вечера. Вернуться домой просто так от нечего делать было немыслимым для меня».

Эльвира де Идальго буквально заменила Марии мать, с которой у девушки так и не сложились нормальные отношения. Эльвира учила ее не только пению – она занималась с ней и музыкальной литературой, и актерским мастерством. Из нескладного подростка Мария превратилась в грациозную и образованную девушку.

У Марии был уникальный голос: она охватывала три октавы и могла петь разными голосами – от колоратурного (самого высокого) сопрано до меццо-сопрано.

Это открывало невероятные возможности: она могла исполнять практически все лирические арии. Однако при переходе из высокого в средний регистр и из среднего в низкий голос возникали шероховатости в исполнении. Эльвира де Идальго учила Марию управлять своим голосом, отшлифовывала ее врожденный талант, учила вживаться в роль.

В 15 лет Мария впервые вышла на оперную сцену. По закону подлости накануне у нее разболелся зуб, отекла щека, но, несмотря на это, она вышла на сцену с флюсом и пела через боль. «Мне приходилось мгновенно и неминуемо расплачиваться неприятностями или недомоганиями за все свои триумфы», – вспоминала Мария в своей книге. Триумф и правда состоялся: зрители рукоплескали юной певице. Первый успех открыл путь на другие прослушивания, и через несколько месяцев ее взяли на роль Беатрис в оперетте «Боккаччо» в афинскую Королевскую оперу.

Эльвира де Идальго убедила Марию учить итальянский. Мария заключила пари с преподавательницей, что через три месяца она заговорит на языке оперы. Ради этой высокой цели Каллас подружилась с четырьмя молодыми врачами, которые учились в Италии, и через три месяца выиграла пари.

Скоро итальянский оказался не только языком музыки, но и языком врагов. Осенью 1940 года Греция вступила по Вторую мировую войну, а в апреле 1941 года страну захватили немецкие войска и их союзники – итальянцы.

Оккупация длилась три долгих года. В 1940 году случилась аномально холодная зима: впервые за двадцать лет в Греции выпал снег. Репетиции проходили в полумраке из-за возможных бомбардировок. В Афинах было не только холодно, но и голодно. «Все лето я питалась исключительно помидорами и вареными листьями капусты, ради которых мне приходилось проделывать пешком бесконечные километры по окружающим деревням, выпрашивая у фермеров немного овощей. За корзинку помидоров или капустных листьев могли и расстрелять, немцы были безжалостны», – вспоминала Мария в своей книге.

Владелец мясной лавки, поклонник таланта Марии, познакомил ее с итальянским офицером, который распределял продовольствие войскам. Раз в месяц этот человек продавал Марии десять килограммов мяса за скромную цену. Она привязывала пласты мяса к себе и шла пешком домой несколько километров. Холодильников не было, и мясо продавали соседям или выменивали на другие продукты. С тех времен Мария сохранила бережное отношение к еде.

Итальянские военные забрали несколько оперных певцов, в том числе Марию, чтобы те выступали перед ними. Артистам заплатили продуктами. Рис, паста, молоко казались голодным грекам настоящим чудом.

В 1941 году Афины оккупировали немецкие войска. Марии было тогда 17 лет, и она впервые вышла на сцену Афинской оперы, где исполнила главную партию в «Тоске» Джакомо Пуччини.

Рис. 55. Мария Каллас в сценическом костюме

В этом дебюте был элемент счастливого случая: она заменила другую исполнительницу, которая заболела прямо перед выступлением. Мария покорила зрителей и сорвала аплодисменты: она не только исполнила свою партию, но и передала всю гамму чувств своей героини. Мария была счастлива, а вот артистка, которую она заменила, – нет: ее муж стоял в кулисах и комментировал выступление Марии. По воспоминаниям Каллас, после этого общения лицо мужа артистки оказалось расцарапано, а у Марии появился синяк под глазом.

А однажды прямо перед выходом на сцену Мария услышала, как один из работников сцены сказал ей вслед: «Разве такая слониха может петь?» Оперная дива тогда весила около 90 килограммов; несмотря на свои габариты, она развернулась и зарядила обидчику по носу (по версии другого биографа – запустила в него стулом). И уже через несколько минут после инцидента она вышла на сцену и сорвала овации.

Критики с удовольствием муссировали тему лишнего веса Каллас. «На сцене было трудно отличить лодыжки Каллас от лодыжек слона», – дословная цитата из статьи музыкального критика после ее выступления в «Аиде».

В 1944 году коллеги Марии по Королевской опере обратились к главе правительства с протестом и угрожали забастовкой, если Марию снова возьмут в статус примы. По словам самой Каллас, им не нравилось, что юная 21-летняя певица их превосходила. Мария действительно обладала особенностью портить отношения с коллегами по цеху. По одной из версий, при отказе продлить контракт с певицей руководство сослалось на ее сотрудничество с нацистами во время войны.