В конце 2009 – начале 2010 годов экономический подъем стал более заметным, хотя рынок труда, следуя уже сложившейся схеме безработного восстановления, продолжал отставать.

Инфляция оставалась ниже, чем хотелось бы, но опасения по поводу ее слишком низких или чрезмерно высоких показателей начали рассеиваться (хотя сторонние критики ФРС продолжали твердить о рисках). Как и планировалось, закупки по программе QE1 постепенно замедлялись и завершились в марте 2010 года. И, поскольку наши авуары продолжали сокращать чистый объем предложения долгосрочных ценных бумаг, доступных инвесторам, мы ожидали от нашего баланса (на тот момент составлявшего около 2,3 триллиона долларов) встречного понижательного давления на долгосрочные ставки и поддержки экономического роста. С появлением первых признаков улучшения ситуации ястребы из Комитета ФРС начали все чаще говорить о необходимости начинать отход от прежней стратегии. В январе 2010 года президент Резервного банка Канзас-Сити Хениг сослался на то, что формулировка «длительный период» больше не подходит к ситуации. Он хотел от меня перемен. Но я предпочел оставить политику прежней и наблюдать за ходом восстановления.

И после периода относительного спокойствия лето 2010 года принесло новую финансовую нестабильность, исходящую прежде всего из Западной Европы. Кризис их суверенного долга, своего рода повторный толчок кризиса 2007–2009 годов, угрожал не только восстановлению самой Европы, но и американскому, и глобальному восстановлению.

В 1999 году, стремясь к большей политической и экономической интеграции, 11 из 28 стран Европейского союза, включая Германию, Францию, Испанию и Италию (Великобритания в этот список не вошла), согласились принять общую валюту – евро. Она должна была управляться недавно созданным Европейским центральным банком. После отказа от национальных валют, таких как марка, франк, песета и лира, центробанки стран-участниц больше не могли проводить независимую денежно-кредитную политику. Вместо этого они стали частью системы евро, играя роли, аналогичные региональным резервным банкам ФРС[165]. Вместе с правилами, способствующими свободному перемещению капитала, товаров и рабочей силы, введение евро должно было создать в Европе новую масштабную зону свободной торговли, по размерам сопоставимую с Соединенными Штатами. Единая валюта должна была упростить ведение бизнеса через национальные границы. Для таких стран, как Италия или Греция, в истории которых были инфляция и девальвация валюты, евро давало потенциальное дополнительное преимущество, заключающееся в создании мгновенного антиинфляционного доверия. Конечно, при условии, что ЕЦБ, созданный по образу немецкого центрального банка, Бундесбанк, будет твердо придерживаться низкой инфляции, как и предполагалось его создателями. Кроме того, помимо экономических преимуществ, новая валюта (как все надеялись) будет способствовать политическому сотрудничеству на континенте, в прошлом веке выступавшем центром двух разрушительных мировых войн.

Однако в 2010 году еврозона представляла собой только проект. Он находился на стадии строительства и имел уязвимые места, которые обнажил мировой финансовый кризис. Во-первых, при наличии единой валюты еврозона могла проводить только общую денежно-кредитную политику. И это могло быть проблемой в те моменты, когда тем или иным странам требовалось смягчение или ужесточение денежно-кредитной политики в разной степени. Во-вторых, хотя денежно-кредитная политика была унифицирована в результате введения евро, унификация фискальной не предполагалась. Каждая страна сохраняла контроль над собственным государственным бюджетом. И в отсутствие общего любые коллективные фискальные действия в еврозоне требовали сложных и политически заряженных переговоров между странами-участницами. А каждая из них, в свою очередь, опасалась, что ее налогоплательщикам придется расплачиваться за ошибки или расточительность других стран. И, наконец, европейская банковская система и ее регулирование не были интегрированы. В еврозоне не существовало ни общей системы страхования вкладов, аналогичной Федеральной корпорации страхования банковских вкладов в США, ни централизованной политики и ресурсов для работы с проблемными банками, оставшейся в рамках внутренней ответственности каждой страны. И с этим необходимо было работать, поскольку именно отсутствие координации усугубило европейский кризис и осложнило работу по его преодолению.

Кризис 2007–2009 годов сильно ударил по Европе не в последнюю очередь из-за их ставки на те же сомнительные ценные бумаги, на которые уповали их американские коллеги. Многие европейские страны столкнулись с серьезными банковскими проблемами, а последовавшие за этим потери производства и рабочих мест можно сопоставить с американскими. Кроме того, после образования Евросоюза денежно-кредитные и фискальные меры, принятые Европой, оказались менее эффективными, чем у Соединенных Штатов и Великобритании. Большая часть вины за это лежит на консервативных доктринах Германии и разделяющих эти взгляды стран Северной Европы. Возможно, немцы выступали за ограниченный государственный бюджет и против количественного смягчения (которое они рассматривали как незаконное финансирование правительств центральными банками) в силу культурной памяти о катастрофической гиперинфляции 1920-х годов. ЕЦБ опасался юридических и политических препятствий покупке больших количеств государственных долговых обязательств. И потому программа количественного смягчения по американскому образцу началась в Европе только в 2015 году. Вмешательство национальных правительств позволило избежать неконтролируемого краха крупных финансовых компании. В Европе, к счастью, не повторилась печальная история Lehman Brothers, – но несколько крупных фирм, таких как ABN Amro[166] в Нидерландах, Commerzbank[167] в Германии и UBS[168] в Швейцарии, пришлось временно взять под государственный контроль. Также важно упомянуть следующее: отсутствие интегрированной фискальной и банковской политики (а в иногда и отсутствие политической воли) не позволило еврозоне рекапитализировать свою пострадавшую банковскую систему в той степени, в какой это сделали США. В результате этого Европа оказалась ослабленной и уязвимой для любого последующего кризиса, а также утратила способность к кредитованию.

Хуже того, в годы, предшествовавшие глобальному кризису, несколько стран еврозоны позволили своему частному и государственному долгу достичь неподъемного для них уровня. И, когда мировой спад потряс европейскую экономику и банковскую систему, это усугубило ситуацию. В октябре 2009 года новый премьер-министр Греции Георгиос Папандреу сделал шокирующее заявление. Дефицит бюджета его страны приблизился к отметке 13 % от национального производства, намного превысив предельный уровень в 3 %, установленный для членов еврозоны. Инвесторы впервые задумались о том, что Греция может объявить дефолт по своим долгам и даже отказаться от евро. И если Греция пойдет по этому пути, потеряют ли доверие инвесторов другие страны с крупной задолженностью – Португалия? Испания? Италия? Ирландия? А случись взрыв государственных и частных дефолтов, какая судьба ждет европейскую банковскую систему? Для евро это был настоящий экзистенциальный кризис.

Пока лидеры стран обсуждали необходимые меры для предотвращения катастрофы, стали очевидны минусы отсутствия единого налогового органа. Инструментам поддержки Греции и, возможно, других стран мало было показать себя достаточно надежными, чтобы успокоить страхи рынка. Они еще должны восприниматься как распределение бремени между странами-участниками союза, иначе избиратели могли взбунтоваться. К обсуждению подключился и МВФ, возглавляемый Кристин Лагард, бывшим министром финансов Франции и будущим президентом ЕЦБ. Дискуссии тянулись долгие месяцы. И 2 мая 2010 года Греции выделили финансовую помощь, однако многие посчитали ее недостаточной. Волатильность на рынках моментально возросла, как и процентные ставки по долгам других проблемных европейских стран. Спустя всего полтора года после того, как на другом континенте крах Lehman вызвал глобальную панику, вновь всплыли вопросы о стабильности мировой финансовой системы. Можно ли сдержать последствия дефолтов целых стран? Способна ли раздробленная Европа принять согласованные меры в ответ на вероятную череду кризисов, когда инвесторы перестают доверять одной стране за другой? К несчастью, Европа преодолела один финансовый кризис и тут же вступила в другой.

Казалось, по крайней мере поначалу, будто новый европейский кризис не окажет существенного влияния на Соединенные Штаты. В четвертом квартале 2009 года американская экономика демонстрировала сильные показатели, а в первой половине 2010-го темпы восстановления были оценены Комитетом ФРС как умеренные. Частные расходы – потребление домохозяйств и инвестиции бизнеса – росли. Да, безработица оставалась на слишком высоком уровне, все еще близком к 10 %, а инфляция – слишком низкой. Но в начале 2010 года сотрудники ФРС и члены Комитета верили, что оба показателя будут двигаться в нужном направлении. Программа экстренного кредитования сворачивалась полным ходом, а денежно-кредитная политика оставалась сдержанной: целевая ставка по федеральным фондам по-прежнему оставалась в районе нуля, но новых покупок ценных бумаг не планировалось.

К лету того же года, однако, неспособность европейцев разрешить свой долговой кризис начала сказываться на американских рынках и уверенности предпринимателей. В докладе на июньском заседании Комитета содержалось предупреждение о новой рецессии, которая может грозить США из-за финансовых потрясений в Европе. В августе 2010-го сотрудники ФРС, отметив снизившийся темп роста заработных плат и производства, существенно пересмотрели свой прогноз в сторону понижения. А также предположили возможность дальнейшего увеличения показателя безработицы. И – как наглядный урок о трудностях разработки политической стратегии на основе неполных и предварительных данных – новый сценарий показал нам: рецессия была глубже, а восстановление – слабее, чем предполагалось изначально. В новых худших условиях перспектив и рисков спада экономики период спокойствия в ФРС подошел к концу.