Я уже упоминал, как повышение процентных ставок Полом Волкером в 1982 году способствовало началу финансового кризиса в Мексике и других латиноамериканских странах-должниках. Ужесточение денежно-кредитной политики, предпринятое Аланом Гринспеном в 1994 году, также оказало давление на Мексику, которая снова оказалась на грани дефолта. Однако новый мексиканский кризис отличался от предыдущего, отражая серьезные изменения в международной финансовой системе, произошедшие за предыдущее десятилетие. В 1980-х кредиторами Мексики и других латиноамериканских стран были крупные американские банки. А потому, как вы помните из предыдущих глав, долговой кризис Мексики в 1982 году мог так же стать кризисом банковской системы США. А в 1990-е Мексика брала займы уже не в форме кредитов – очевидно, банки учатся на своих ошибках, – но облигаций, которые кредиторы продавали по всему миру. Важно отметить, что многие облигации, проданные за границу Мексике и другим развивающимся странам, были фактически выражены в долларах. Эта мера должна была избавить кредиторов от убытков в случае падения курса песо к доллару. Но что это означало для самой Мексики? Теперь в случае удорожания доллара к песо правительство страны будет вынуждено выплатить Америке фактически гораздо большую сумму. Более того, большая часть мексиканских долговых обязательств, привязанных к доллару, – так называемых tesobonos – были краткосрочными. А, значит, кредиторы, подобно вкладчикам ненадежного банка, могли отозвать свои средства в случае потери доверия.

В 1994 году Мексика подписала Североамериканское соглашение о свободной торговле с Соединенными Штатами, а также в течение нескольких предыдущих лет провела рыночные реформы. В том числе повысила независимость мексиканского центрального банка и установила для него целевой уровень инфляции официально. Оптимизм по поводу перспектив новой реформированной Мексики привлек иностранные инвестиции.

Но доверие легко подорвать. Стоимость доллара росла по мере того, как ФРС ужесточала денежно-кредитную политику, повышая реальную стоимость выплат по долгам Мексики. Кроме того, в 1994 году в стране произошли серьезные политические потрясения, включая восстание в штате Чьяпас и убийство кандидата в президенты. В ответ на политическое напряжение правительство смягчило денежно-кредитную и фискальную политику в преддверии выборов. Эти меры были направлены на укрепление экономики в краткосрочной перспективе. Но в то же время ставили под сомнение долгосрочную приверженность Мексики реформам, в частности, касательно контроля над дефицитом государственного бюджета и инфляцией. Такое сочетание событий спровоцировало отток инвестиций, вынудив мексиканский центральный банк использовать ограниченный объем долларовых резервов в попытке поддержать курс песо[76]. К декабрю перестало помогать и это, так как резерв просто-напросто подошел к концу, и президент Мексики был вынужден объявить о неожиданной девальвации валюты. Иностранные инвесторы начали выводить деньги стремительными темпами. Они опасались, что Мексика не сможет выплатить долг, привязанный к доллару. Без посторонней помощи стране ничего не оставалось, кроме как объявить дефолт по своим международным обязательствам.

Вернемся к США. Что они могли сделать со своей стороны? Простым решением в духе свободного рынка, которое Гринспен мог бы принять в период увлечения либертарианством, было бы дать Мексике объявить дефолт. Такой ход помог бы Америке избежать морального риска: Мексика и ее прочие кредиторы могли бы решить, что правительство США всегда придет на помощь и поможет минимизировать последствия любых ошибок. И это могло бы привести к новым неправильным решениям. Однако дефолт Мексики мог поставить под угрозу международную финансовую систему, заставив инвесторов потерять доверие к другим развивающимся странам, в свою очередь, спровоцировав новые кризисы. Как председатель ФРС, Гринспен прекрасно понимал это. Кроме того, Мексика была крупным торговым партнером США, крах ее экономики мог затормозить рост американской. И наконец, существовал еще один аргумент, казавшийся Гринспену убедительным. Как и в случае с надежным банком, столкнувшимся с наплывом вкладчиков, проблема Мексики, по мнению главы центробанка США, заключалась скорее во временной нехватке ликвидности, чем в фундаментальной неплатежеспособности.

В итоге доводы в пользу помощи Мексике перевесили возможную проблему морального риска. И Гринспен, министр финансов Рубин и заместитель министра финансов Ларри Саммерс пришли к выводу, что предотвратив дефолт в Мексике, они будут действовать в интересах Соединенных Штатов, после чего убедили в этом президента Клинтона. Однако они не смогли склонить на свою сторону Конгресс. Там отказались выделить необходимые средства на финансовую поддержку иностранного государства, опасаясь негативной реакции общественности. Тогда триумвират Рубина, Саммерса и Гринспена пришел к альтернативному решению. При поддержке Гринспена Министерство финансов использовало свой Валютный стабилизационный фонд, сформировав пакет мер поддержки для Мексики. Первоначально фонд был создан Конгрессом во время Депрессии, обеспечивая Министерству финансов возможность покупать и продавать доллары по мере необходимости для его стабилизации на валютных рынках. Однако, поскольку практически любой кризис мог иметь последствия для доллара, на практике фонд использовался для совершенно разных нужд.

В итоге МВФ и Банк международных расчетов[77] внесли свой вклад в пакет мер поддержки Мексики на сумму 50 миллиардов долларов, 20 из которых поступили от США. Благодаря этому Мексика полностью погасила задолженность по кредиту. А затем правительству страны пришлось провести экономические реформы и ужесточить денежно-кредитную и налоговую политику под надзором МВФ. И хотя Мексика избежала дефолта, в 1995 году она пережила тяжелую рецессию. Да, держатели долговых обязательств Мексики, привязанных к доллару, в основном, получили выгоду. Однако другие иностранные инвесторы (в том числе на фондовом рынке Мексики), владеющие долговыми обязательствами в песо, понесли значительные потери. Гринспен же, оказав помощь Мексике, только укрепил свою репутацию финансового регулятора и политического деятеля, чье влияние не ограничивалось установлением процентных ставок. И что немаловажно, своей тактикой поведения породил прецедент для будущих финансовых кризисов в этом десятилетии.