Настоящий Цю Вэй мог бы говорить, что представления не имеет, как его занесло в преподаватели. Но все было просто.

Его называли лучшим учеником на курсе. «Абсолютно красный» диплом – почти уникальный случай. Цю Вэнь тоже хорошо учился, но у него были четверки, так как он старался на тех предметах, которые его увлекали, и расслаблялся на тех, которые никак не относились к сфере его интересов. Цю Вэй же с патологической склонностью к перфекционизму, которую он признавал, даже философию, представлявшую объект его глубокой ненависти, закрыл на высший балл. Просто потому, что не мог иначе.

Цю Вэнь по ней же выполнил дополнительные задания, кое-как наскреб на оценку «хорошо» автоматом и радостно на нее согласился.

Забавно, но они никогда не сдавали экзамены и зачеты друг за друга, хотя были похожи как две капли воды. Их моментально распознали бы по поведению: крайне проблематично было перепутать экстравертно-общительного, немного простодушного младшего брата и молчаливого одиночку, мрачного, словно черная туча, старшего.

Цю Вэй знал, что его так называют. На самом деле это было одно из самых безобидных прозвищ. О нем говорили, что он эгоист и думает только о собственном благополучии, что считает себя лучше других и что ему хватает совести спорить даже с преподавателями. А потом добавляли: мол, а как может хватать того, чего и в помине никогда не было.

Во-первых, он и правда был лучше других. По многим параметрам. По части интеллекта – уж точно. Это не высокомерие, а всего лишь знание собственной цены.

Во-вторых, почему он должен соглашаться с преподавателем, если тот неправ? Заведомо ложные научные данные из недостоверного источника никому пользы не сделают, так что его еще и поблагодарить бы стоило.

И в-третьих, здоровый эгоизм во многих вещах не является чем-то плохим. К тому же он думал не только о собственном благополучии. Почему-то многие периодически забывали о существовании в его жизни Цю Вэня, за которого Цю Вэй без зазрений совести перегрыз бы глотку кому угодно. Хоть самому ректору.

Смешно. Обычно близнецов воспринимают как единый организм, что с точки зрения биологии развития на начальных этапах недалеко от истины. А в их случае было наоборот.

Выпускную квалификационную работу оба брата Цю защитили блестяще. Цю Вэй тем не менее в своем выступлении насчитал несколько довольно грубых, на его собственный взгляд, ошибок, в том числе по части дикции, – но он гордился Цю Вэнем, восхитившим комиссию уверенностью и умением быстро ориентироваться в материале при ответе на вопросы. Им обоим предложили остаться на факультете и продолжить обучение в аспирантуре.

Цю Вэнь отказался. Ему было неинтересно, он давно говорил, что не хочет посвящать себя науке и заниматься серьезными исследованиями. Цю Вэй согласился, с мрачным удовлетворением понаблюдав за вытянувшимися лицами членов факультета. Вообще-то, он не собирался их трогать. Он собирался спокойно заниматься экспериментами, и имеющееся в университете оборудование его в этом смысле вполне устраивало.

Трудно представить более современно оснащенный университет, чем построенный в Сяньчэне. Заклинателей и правда до сих пор уважают. Создали специально для них целый город еще около сотни лет назад, собрали в нем все лучшее. Прекрасно.

Он три года проводил исследования поведенческих реакций у крыс, защитил кандидатскую и планировал устроиться в какую-нибудь лабораторию. Но как раз в то же время собрался уходить на пенсию их с братом научный руководитель, профессор Мо[41]. В связи с острой нехваткой кадров – даже в Сяньчэне, что-то нигде не меняется, – обратились к Цю Вэю. Ему предложили пройти короткие курсы профессиональной переподготовки по педагогической специальности.

Так что в преподаватели Цю Вэй в итоге угодил весьма банально. Вопрос в другом – он не знал, почему согласился на это предложение.

Большинство студентов глупые и ленивые, а оценки получают либо «по блату», либо по очень большому везению – в этом он убедился еще во времена учебы. Он лично знал человека, который, имея по анатомии «отлично», при вскрытии крысы не смог отличить желудок от печени.

Так почему Цю Вэй должен был пытаться что-то вдолбить этому самому большинству?

Его всегда раздражали преподаватели, которые стараются всем угодить и натягивают оценки «хотя бы до тройки». Такие были в школе, такие были в университете, такие были везде, и он искренне не понимал, зачем вытаскивать тех, кто не обременен ни интеллектуальными способностями, ни желанием их немного развить, ни достаточной степенью самоконтроля, чтобы притащить себя на занятия и сделать необходимые задания.

Обучение нужно тем, кто в нем нуждается. Не нуждаются – их проблемы.

Биологический факультет, кажется, проклинал тот день, когда Цю Вэй с подобным мировоззрением подписал договор и официально занял должность преподавателя. Он был в курсе такого отношения, но ему было плевать. «Хотите, чтобы я делал эту работу, – говорил он, – не мешайте мне ее делать. Иначе вам придется искать кого-то другого».

Искать «кого-то другого» было негде, и Цю Вэй это прекрасно знал. Ни один здравомыслящий биолог не сунется преподавать в университет, если ему предложат бóльшую сумму в лаборатории.

Цю Вэю с его перфекционизмом и легкой мазохистской жилкой стало интересно, что он сможет слепить из кучки ленивых идиотов, если станет обучать их так, как он представлял себе. Интересно, словно наблюдать за крысами, проходящими построенный для них лабиринт. А еще Цю Вэй абсолютно не считал шантаж чем-то зазорным, потому что порой это единственный способ поставить людей на место.

У ректора не оставалось выбора. К тому же за Цю Вэя поручился Гун Шань, который, будучи старше на год, на тот момент уже окончил аспирантуру и работал помощником методиста на философском факультете. Ему готовили место главы отделения светлых заклинателей, готовили давно и тщательно, оставалось только подождать еще около года. Так что к его словам прислушивались.

Вспомнил тогда старую дружбу, предатель.

Не вспоминал ведь после того, как у него во время ежегодного обхода обнаружили заклинательские способности и позволили переехать из детского дома в их захолустном городке в сам Сяньчэн, в общежитие при школе. Он даже ни разу не навестил их. Не прислал никакой весточки о себе. Конечно, у него ведь появились другие друзья, они были лучше.

Детский дом, куда Цю Вэй вместе с братом попал еще в младенчестве, выковал его. Научил кусать и прыскать ядом, быть зверем, бросающимся на обидчика еще до того, как он успеет что-то сделать. Брат был слишком светлым, а окружающий мир слишком жестоким. Цю Вэю пришлось стать терновником, чтобы защищать прячущегося среди шипов нежного, хрупкого соловья.

Гун Шань, улыбчивый, приветливый и искренний, был единственным, с кем Цю Вэй немного сблизился и кому начал доверять, подобно волчонку, с рычанием подставляющему голову под руку, которая пытается приласкать его.

Видимо, доверять начал зря.

Близнецам Цю через год тоже исполнилось шесть, у них тоже выявили склонность к формированию ядра, и они тоже явились в Сяньчэн. С Гун Шанем, даже если он встретится в коридорах, Цю Вэй на тот момент уже твердо решил не разговаривать и не иметь никаких контактов. И намерению своему не изменил аж до самого окончания университета.

Хотя нет. Не так.

Он пообещал себе, что если в первую их встречу после этого года Гун Шань подойдет сам и попытается объясниться, то еще можно будет подумать. Но ничего не произошло. Гун Шань их сам избегал, прятался по углам, и демоны бы с ним, но Цю Вэнь скучал, и его пришлось убеждать, что с этим человеком больше не надо иметь ничего общего.

Убеждение работало недолго. Время шло, они взрослели, и брат говорил потом, что Цю Вэй поступает глупо, что это детская обида, которую давно стоило отпустить. Но Цю Вэй продолжал оставаться при своем мнении.

Цю Вэнь снова начал общаться с Гун Шанем, начиная класса с четвертого, даже получил от него порцию оправданий. О том, что Гун Шань пытался отправить письмо, но сначала не помнил адрес детского дома, а потом, судя по всему, его неумелый кривой почерк не смогли разобрать на почте, и оно не дошло. Что не додумался попросить написать взрослых. Что хотел приехать, но не получилось, что его попросту не отпустили куда-то одного из общежития. Что избегал их, так как чувствовал вину.

Цю Вэй еще с пяти лет искренне верил в то, что его предали. Он взращивал в себе эту веру как ядовитый цветок, и любые оправдания казались ему не более чем словами. Гун Шань с запоздалыми попытками снова наладить отношения стал для него пустым местом.

Цю Вэня, правда, было жаль. За наивность, за покорную готовность позволить понавешать на уши длинной лапши и так легко простить. Цю Вэй не запрещал им общаться, потому что не в его праве было лезть в жизнь брата. Но одним только взглядом издалека Гун Шаню дали понять: если он снова предаст доверие Цю Вэня, ему не жить.

В общем, их отношения были безумно далеки от идеала, и если бы Гун Шаню за кого и стоило вступаться, так это за Цю Вэня. Но тем не менее, когда профессор Мо собрался уходить на пенсию, именно Гун Шань убедил ректора, что предложить Цю Вэю работать преподавателем будет прекрасным решением. Да еще слов таких наговорил – слушать его было все равно что глотать концентрат радуги.

Потом Цю Вэй подумал, что это был способ избавиться от чувства вины и показать, какой Гун Шань хороший. Но его якобы жест доброй воли ничего не изменил.

Цю Вэнь постоянную работу искать не стал, ушел во фриланс и писал посты то в чужие блоги, то в тематические группы. Цю Вэя это раздражало примерно так же, как и общение с Гун Шанем, но он в дела брата не лез. Пусть как хочет, так и зарабатывает. Пока платили относительно неплохие деньги, и они могли делить квартплату пополам – ему было без разницы.

К тому моменту, когда его жизнь перевернулась с ног на голову, Цю Вэй проработал преподавателем уже полтора года и успел обзавестись таким количеством врагов, что впору было удивляться, как никто еще не нанял по его душу киллера.

Приходилось периодически контактировать с Гун Шанем по рабочим вопросам после того, как тот занял все-таки готовившееся для него место. Цю Вэй решал данную проблему просто: приходил к нему в кабинет, бросал на стол папку со всеми нужными бумагами, которые были заполнены иероглиф к иероглифу, и сразу же уходил.

Гун Шань только дважды пытался заговорить с ним не фразами вроде «Цю-лаоши, зайдите ко мне» или «Цю-лаоши, нужно подготовить вот эти документы». Во время второго раза он осмелился обратиться просто по имени, и Цю Вэй едва не отгрыз ему голову за фамильярное обращение. После этого Гун Шань оставил любые попытки.

Кроме Гун Шаня и появившегося не так давно Цзи Цюаня, похожего на беспомощную лабораторную крысу, все преподаватели звали Цю Вэя змеей, а студенты – сволочью. Невелика разница. Может быть, к мазохизму со временем вполне успешно добавился садизм, потому что он получал странное удовольствие, когда сдирал со студентов по три шкуры каждое занятие.

Цю Вэй обнаружил закономерность: чем строже он спрашивал, тем больше в итоге оставалось в их головах. Разве не этого он хотел добиться? Те, кто добросовестно выполнял задания и учил материал, получали хорошие оценки. Его могли сколько угодно именовать эгоистичной высокомерной тварью, но он был самым справедливым из всех преподавателей.

Один особо умный студент по имени Цан Юань[42], правда, оказался не согласен. Цю Вэй прекрасно запомнил его: второкурсник-медик с лечебного дела, типичный ребенок богатых родителей. Он считал, что все в жизни должно даваться ему только по причине происхождения: вел себя развязно на парах, приходил на зачеты неподготовленным, искренне уверенный, что ему поставят хорошую оценку за красивые глаза.

Цю Вэй отказывался ставить ему даже «удовлетворительно». Невозможно было допускать к дальнейшей учебе, а потом еще и работе такого безответственного и самоуверенного идиота. Цан Юань был в ярости, его отец рвал и метал. Некоторые преподаватели после направления на пересдачу мягко намекнули Цю Вэю, что он играет с огнем. Но это ничего не изменило – он был убежден в собственной правоте.

На пересдаче, назначенной на начало февраля, Цан Юань попытался дать ему взятку. Немаленькую сумму денег крупными купюрами, которые уместились у него между страниц зачетки, – он демонстративно открыл ее, когда клал на стол.

Цю Вэй был в бешенстве: с ним много кто пробовал «договориться», но купить старались впервые. Молча он включил камеру телефона и, не прикасаясь к зачетке, швырнул ее на пол с помощью ци. Устроил скандал: видео отправилось в полицию, и Цан Юань через две недели предстал перед судом. Даже деньги отца не помогли, ведь было предоставлено прямое доказательство. Плюс отпечатки на купюрах. Злорадству Цю Вэя не было предела.

Именно такое и должно происходить с теми, кому не нужно образование.

Цю Вэнь, узнав о случившемся, хотел присутствовать на судебном заседании, но Цю Вэй отмахнулся: ничего серьезного, он разберется сам. Все длилось недолго. Цан Юаня приговорили к трем годам, и душу Цю Вэя наполнило глубокое удовлетворение. Он позволил себе холодную усмешку, глядя на человека, лицо которого было полно ярости.

Перед тем как его увели, Цан Юань в проходе на мгновение схватил Цю Вэя за рукав и выплюнул ему в лицо: «Да чтоб тебе гореть в Диюе[43] при жизни». Но Цю Вэй не придал этому значения. Ему постоянно желали где-нибудь гореть. Подобная угроза не была новой или пугающей. Скорее рутинной.

Примерно через месяц его стали преследовать усталость и сонливость. Цю Вэй списал это на слишком большую нагрузку: ему дали дополнительные часы у еще одной группы. Но работать иногда становилось проблематично, так что он начал пить кофе, который никогда в жизни не пил. Помогало. Сначала.

Одна чашка утром превратилась в три в течение дня. Потом в пять. Дойдя еще через пару месяцев до семи, периодически по две за раз, Цю Вэй, глотая горькую жидкость, обжигающую язык, даже без сахара, начал думать, что кровь и тканевые жидкости у него тоже стали кофе. А сонливость не собиралась пропадать. Наоборот, кажется, стала только сильнее, особенно в периоды «откатов».

– Гэ, – говорил Цю Вэнь, наивная простота, – нельзя пить так много кофе. Ты не высыпаешься? Может, я помогу тебе с проверкой работ?

– И что ты там напроверяешь? – огрызался Цю Вэй. – Понаставишь всем подряд «отлично»? Иди, делай свое дело и не мешай мне делать мое.

Цю Вэнь удалялся в свою комнату. Или в кухню готовить что-то относительно съедобное: из них двоих получалось только у него. Он почти всегда все делал поразительно покорно. Иногда это бесило, но в таких ситуациях виделось спасением.

Цю Вэй был биологом. Он понимал, что у него развивалась зависимость, что рецепторы к аденозину[44] в мозге все блокировались и блокировались кофеином благодаря его же усилиям, и организм предпринимал попытки компенсировать это созданием новых. Потому уже не хватало прежней дозы.

Ему не было совсем уж плевать на собственный организм. Но… кофе он пить продолжал. Прекрасно зная, что добивает этим и сердце, и мозг. Старался не увеличивать дозу, но иногда срывался, когда надоевшая сонливость совсем мешала работать. Разумеется, зависимость не протекала просто так. У него почти постоянно болела голова. Тахикардия[45] стала привычной. Он заметил, что стал более вспыльчивым, что впадал в бешенство, стоило ему не получить привычную дозу кофеина. Срывался на студентах, на коллегах, на брате.

Первые два пункта можно было бы пережить: ничего не изменилось, кроме того, что о нем стали говорить, мол, «будто с цепи сорвался». Они и заслужили. А вот Цю Вэня он задевать не хотел. Брат привычно делал вид, что все в порядке, но Цю Вэй знал, что теперь периодически начинает вести себя как сволочь даже по отношению к нему, и ничего не мог с этим сделать.

Он попал в замкнутый круг. Чтобы избавиться от раздражительности, нужно было отказаться от кофе, а это грозило усилением раздражительности.

Иногда ему хотелось вернуться в прошлое и не начинать пить эту дрянь, которую, очевидно, придумали в Диюе. Справился бы каким-нибудь другим образом.

Потом его начала мучить температура. Субфебрильная[46], около тридцати семи и трех, выше не поднималась, но и опускаться не желала. Не то чтобы она должна была приносить серьезный дискомфорт, в конце концов, это даже жаром назвать нельзя. Но тем не менее Цю Вэй страдал от перманентного слабого озноба, и одновременно у него сохли губы. Сохли и трескались, а он никак не мог утолить жажду.

Он читал, что при кофеиновой зависимости может быть такой побочный эффект. Видимо, ему повезло испытать его на себе.

– Гэ, – говорил иногда Цю Вэнь обеспокоенно, – ты не хочешь обратиться к врачу? Или, помнишь, профессор Мо давал номер той целительницы, которая лечит заклинателей? Ты плохо выглядишь.

– Спасибо большое за комплимент, – со злой иронией отвечал каждый раз Цю Вэй.

Он пошел бы в больницу только при смерти. Это дорого даже с заклинательскими льготами. И он понимал, как работает его организм. Да, он смотрел на себя в зеркало, на существо с темными кругами под глазами и синюшно-бледной кожей, и понимал: что-то не так. Это было очевидно. Зачем идти к врачу? Чтобы получить фразу вроде «следует сократить количество кофеина» и рецепт на таблетки?

Какая полезная рекомендация. Как будто он не в курсе.

Цю Вэй мог сделать что угодно, но взять себя в руки и сделать шаг к тому, чтобы перестать гробить собственный организм, не мог.

Беспокойство брата его бесило, хотя не должно было. Сочувствующий взгляд Гун Шаня тоже бесил. Как и собственный идиотизм. Но в конце концов он начал игнорировать и головную боль, и тахикардию, и субфебрильную температуру, приняв их как данность. Наверное, примерно по тому же принципу врачи со стажем вдруг начинают лечиться сомнительными травками и энергией вселенной вместо использования лекарств или, на худой конец, помощи заклинателей-целителей.

Переломный момент наступил примерно в конце мая, ближе к летней сессии.

Цю Вэй проводил консультацию по дипломным работам. С утра температура была такой же, как обычно, и он насторожился, когда ближе к обеду пиджак перестал помогать от мелкого озноба. Ему начал чудиться сквозняк – он перепроверил окна в кабинете, но все оказались закрыты. Студенты явно страдали от жары, одна девушка раскраснелась, но никто не смел даже пикнуть.

Спустя еще час озноб смешался с жаром. Цю Вэю казалось, что он одновременно замерзает до смерти в арктических льдах и сгорает в пламени. Это явно говорило о температуре более высокой, чем субфебрильная, но проверить не было возможности: в медкабинет за термометром он не пошел бы даже под дулом пистолета, а трогать собственными руками лоб бесполезно. Пальцы были ледяными.

«Доигрался», – подумал он. Заварил себе очередную порцию кофе, чтобы снять симптомы. Обычно это временно помогало: как и при любой зависимости, доза нужного вещества облегчала состояние до приемлемого.

Но лучше не стало. Стало только хуже.

У него начали путаться мысли. Он с ужасом понимал, что с трудом может связывать слова в предложения, что в голове пусто-пусто-пусто и катастрофически жарко. Периодически вспыхивали странные образы и совершенно иррациональные желания. Одним из доминирующих стало желание лечь, может быть, прямо на пол, закрыть глаза и уснуть.

Цю Вэя почти впервые в жизни накрыла паника. Очевидно, его нервная система билась в агонии, клетки мозга необратимо умирали от слишком высокой температуры – первый раз за двадцать восемь лет. Он не был в состоянии контролировать себя. Он должен был уйти, поехать домой, измерить температуру и срочно выпить жаропонижающее. Можно было бы обойтись и без измерения. Она явно достигла отметки в тридцать девять, а то и выше.

Поэтому, найдя предлог, когда один из его дипломников задал глупый вопрос, Цю Вэй взорвался и отправил студентов куда подальше. Действительно глупый. Ему так показалось. Впрочем, какие еще вопросы, кроме глупых, могут задавать эти ленивые создания?

Ему нужно было попасть домой. Это все, что занимало его мысли.

Он не помнил, как сдавал ключ от кабинета на вахту и сдавал ли. Наверное, все-таки сдавал, потому что в памяти отпечатался короткий момент, как он где-то расписывается. Путь в автобусе тоже был как в тумане. Все время хотелось лечь, но Цю Вэй сжимал челюсти и сопротивлялся оставшимся здравым кусочком ускользающего сознания. Под конец у него так сильно кружилась голова и плыло перед глазами, что он едва смог дойти до их с Цю Вэнем квартиры.

А потом перешагнул порог, всего на долю секунды увидел лицо брата и потерял сознание.

Цю Вэнь, видимо, вызвал врача. Когда Цю Вэй очнулся, словно вынырнул из-под воды, задыхаясь от нехватки воздуха, то лежал, по ощущениям, на диване в своей комнате, – а над ним склонялась какая-то женщина. Халат. И маска. Это он мог различить даже несмотря на то, что перед глазами все было похоже на картину художника-абстракциониста: небрежные цветные пятна в совершенно хаотичном порядке.

– Вы?.. – язык едва ворочался, речевые навыки казались атрофировавшимися, словно он сотню лет не разговаривал.

– Хо Чжэнь[47], – коротко отозвалась женщина. – У вас была температура тридцать девять и шесть, я ввела жаропонижающее около получаса назад, сейчас тридцать восемь и восемь, и могу прогнозировать дальнейшее снижение. Это хорошая новость. Теперь с какой начать, с плохой или очень плохой?

Цю Вэй не ответил. У него все еще кружилась голова, жутко хотелось спать. И было жарко. Словно в сосудах вместо крови текло жидкое пламя, хотя – он понимал – это физически, биологически невозможно. Зачем она говорила с ним? Ввела лекарство, убедилась, что пациенту становится лучше, и пусть катится прочь из квартиры, ее работа выполнена. В крайнем случае могла бы сказать причину жара.

– Ладно, – продолжила Хо Чжэнь, не дождавшись реакции. – Плохая новость: на вас наложили проклятие. Если я правильно определила, проклятие всесжигающего пламени. Существует с середины февраля.

Цю Вэя словно током прошибло. На мгновение ему показалось, что наполовину умерший в лихорадке мозг вдруг очнулся, регенерировал каким-то образом разрушившиеся ткани, и нестерпимо яркое воспоминание мелькнуло в нем слишком отчетливой картинкой. Зал суда. Студент-второкурсник, осужденный на три года. Мимолетная хватка пальцев на рукаве, горящие яростью черные глаза и скривившиеся в гримасе ненависти губы.

«Да чтоб тебе гореть в Диюе при жизни».

О том, что студент был темным заклинателем и со своими магическими способностями дружил лучше, чем с интеллектуальными, Цю Вэй тогда не вспомнил. Зато вспомнил теперь.

Песий сын.

У Цю Вэя даже не было сил полноценно злиться. Хотелось закрыть глаза и провалиться в темноту. Чего-то подобного рано или поздно следовало ожидать: удивительно, что с отношением этих недалеких к его манере преподавания он умудрился обойтись без какого-нибудь проклятия на свою голову полтора года.

Захотелось вдруг рассмеяться.

– И очень плохая, – сказала Хо Чжэнь. – На данном этапе его невозможно снять. Вот если бы вы обратились за помощью раньше, при появлении первых симптомов…

Цю Вэя она раздражала. Даже в тоне ее голоса было слишком много уверенности в себе, он слышал отчетливые упрек и снисхождение. Цю Вэю не нравились уверенные люди, потому что чаще всего они были самовлюбленными и не имеющими ни капли мозгов. Хо Чжэнь – он слышал ее имя, каждый слышал ее имя, хотя она начала работать всего лет шесть назад, – определенно имела мозги.

Но ей не казалось, что у него было полное право не ходить в больницу?

– Чем… это грозит? – с трудом выговорил он.

Когда она посмотрела на него, – он вдруг явственно увидел ее лицо, – что-то коротко стукнуло в голове. За секунду до того, как она открыла рот, Цю Вэй успел подумать, что ему не хотелось бы слышать ответ.

Но было уже поздно.

– Вы умрете, – бесстрастно произнесла Хо Чжэнь. – Приблизительно через год.