Цю Вэй представления не имеет, как его занесло в преподаватели. Еще меньше он имеет представление, как туда занесло недоразумение по имени Цзи Цюань[34], – он ведет психологию и периодически бегает к Цю Вэю за материалами по высшей нервной деятельности. Но этот «псих» в прямом и переносном смысле – история отдельная.

То есть не совсем так. Представление Цю Вэй немного имеет – о себе, разумеется, – но оно его не устраивает. Как бы то ни было, теперь на его совести естествознание у первых курсов большинства специальностей, а еще анатомия и физиология у биофака и у нескольких направлений медицинского факультета.

Когда-то бывает по четыре-пять пар в день, когда-то случаются «окна». Но даже в свободное время он вполне способен найти, чем заняться. Разбирать препараты, макеты и плакаты, например, потому что юноша, который сейчас замещает лаборанта, справляется из рук вон плохо. Составлять задания для студентов – для каждого курса и группы индивидуальные. Проверять самостоятельные работы, на что нельзя тратить время на парах, иначе его не останется для учебного материала.

На факультете Цю Вэя ненавидят.

Да что уж там говорить, его ненавидят во всем университете.

Его характер, язвительный, резкий и ядовитый, можно выдержать без пререканий только если представлять собой неодушевленный предмет. Он со всеми общается с оттенком высокомерия и презрительности, придираясь к каждому слову, а студентам занижает оценки и никогда не ставит автоматы. Многие говорят, что Цю Вэя следовало назвать Цю Шэ[35], да только, видимо, его родители были не в курсе, во что вырастет их чадо, когда выбирали имя.

Если бы его выбирали родители…

Он остается на рабочем месте исключительно потому, что крупных скандалов с его участием ни разу не было. Только постоянные мелкие разборки. Если, конечно, не считать того инцидента полтора года назад… когда один нерадивый студент пытался дать ему взятку. Но, собственно, Цю Вэй деньги и не взял, а студент после его же заявления в полицию угодил в тюрьму.

А еще он хороший преподаватель. Несмотря на все особенности, объясняет понятно, и студенты после него хоть что-то удерживают в голове. Объективно. Без всякого хвастовства. И в группах находятся-таки один-два человека, которые умудряются сдать у него с первого раза и на хорошую оценку.

Таковы факты, и их нельзя игнорировать.

Цю Вэй с утра, как обычно, готовится к парам: раскладывает на столе конспекты лекций, перепроверяет расписание. Сегодня у него первые курсы, сначала факультет иностранных языков, потом «окно», потом химики, потом пара у медиков-фармацевтов. Это будет довольно… энергозатратно.

Фармацевты первого курса, вопреки представлениям о них как о своеобразной элите университета, максимально аморфные создания, единственной задачей которых является конспектирование лекций чуть ли не слово в слово. Говорить без остановки, видя лишь пустые глаза в ответ, Цю Вэя утомляет. Эти студенты явно не получат выше «удовлетворительно». Лечебное дело, сестринское дело и педиатрия его устраивают намного больше.

С химиками первого курса попроще, но проводить с ними лабораторные – смерти подобно. Есть там один студент по фамилии Гань – судя по спискам, поступивший по второму кругу. На теоретические вопросы отвечает довольно неплохо, но в его руках даже абсолютно безопасная дистиллированная вода становится оружием массового поражения. А доверять ему, к примеру, концентрированную азотную кислоту для проведения ксантопротеиновой реакции[36]… лучше не стоит вовсе.

Цю Вэй, наученный горьким опытом, попросту отстраняет его от лабораторных работ, заставляя наблюдать со стороны и конспектировать теорию.

А что касается факультета иностранных языков – это одно из тех направлений, которым естествознание не очень нужно. Но Цю Вэй позицию, согласно которой оно может быть кому-то не нужно, принимать отказывается. И среди мало заинтересованных студентов есть один, который ему даже нравится. Бин Чуань.

Хороший юноша.

Не пропускает ни одной пары, всегда садится на первой парте перед преподавательским столом, ведет невероятно аккуратные записи с цветными выделениями и множеством стикеров, безупречно отвечает на практических занятиях, выполняет все задания и часто задает вопросы. Раньше делал это прямо на парах, сейчас старается подходить на переменах. И вопросы, что интересно, не глупые, – материал он явно понимает, только хочет залезть глубже, чем следует по программе. В общем, если бы все студенты были такими, работать стало бы стократ проще и приятнее.

Первокурсники понемногу стекаются в аудиторию, ее наполняет тихий-тихий гул голосов: громче, чем полушепотом, никто говорить не осмеливается. Цю Вэй смачивает тряпку в раковине и протирает доску, не обращая внимания на их присутствие. Пока не началась пара, лично для него аудитория пуста.

В какой-то момент голоса начинают доноситься как будто из-под воды. В ушах нарастает глухой пульсирующий гул, как от пролетающего самолета, голову обкладывает ватой. А потом – резкий всплеск боли в груди, распускающимся цветком из середины в стороны, а вместо лепестков трещины, рассекающие тело на части. До темноты в глазах и ярко-алых кругов.

Цю Вэй даже не удивляется. Эти симптомы уже до боли знакомы – он только замирает на мгновение, стиснув пальцы на тряпке, прижатой к доске. Капля холодной, грязной воды, смешанной с мелом, соскальзывает по ладони к запястью, очерчивает выступающую косточку и тонкой струйкой уходит ниже, за манжету рубашки. Оставляет чуть светлый след.

Это заставляет кожу покрыться мурашками и возвращает в реальность. Цю Вэй делает шаг в сторону, ведя тряпкой дальше, используя занятую руку как опору, и словно выныривает из-под толщи темного омута. Первый раз он испугался и едва не потерял контроль над собой. Теперь справляться уже проще, хотя привыкнуть к таким приступам он все равно не может.

Они стали чаще, чем раньше. Раз в два дня вместо раза в три.

Плохи дела.

Однако, когда звенит звонок и он поворачивается к студентам, вскочившим на ноги и сложившим руки перед грудью для малого поклона[37], то абсолютно ничем не выдает того, что только что произошло. Цю Вэй никогда не учился актерской игре, но за прошедший месяц навыки пришлось развить до максимума.

Он начинает с переклички и устного опроса по списку – части занятия, которую студенты ненавидят. Как, собственно, и любую другую часть его занятий. На самом деле образ придирчивой сволочи поддерживать неожиданно легко, нужно только не забывать, что ты – та самая придирчивая сволочь.

– …Для того чтобы проверить теорию образования коацерватных капель, были проведены эксперименты, – начинает отвечать Бин Чуань на вопрос о теории «первичного бульона», когда очередь доходит до него.

Дверь в аудиторию вдруг открывается.

Цю Вэй оборачивается, готовый высказаться в сторону опоздавшего, но Бин Чуань замолкает, а остальные студенты вскакивают на ноги повторно. Потому что это вовсе не опоздавший. И не тот человек, в сторону которого хоть кто-то из студентов или преподавателей посмел бы нелестно высказываться. Даже Цю Вэй – по крайней мере, в глаза.

Гун Шань[38] – уже два года как глава отделения светлых заклинателей, ведущий у них, к тому же, факультативные занятия. Ему тридцать, у него прекрасные магические способности и явные лидерские качества, лучшего применения которым, чем руководящая должность, придумать сложно. Он каждый день является в классическом черно-белом костюме, даже галстук повязывает и подкалывает воротник рубашки булавкой, а еще, в отличие от многих заклинателей своего поколения, носит короткую стрижку.

Гун Шань – имя одной из тех причин, почему Цю Вэй на работу попал и на ней остается. Имя, которое иногда предпочел бы забыть, сделав вид, что с этим человеком знаком никогда не был, потому что оттого, как миролюбиво Гун Шань общается с ним, объектом всеобщей ненависти, почти физически тошно. Особенно теперь.

– Садитесь, садитесь, – говорит Гун Шань, махнув рукой в сторону студентов. – Цю-лаоши, зайдите, пожалуйста, ко мне. Я хотел бы обсудить с вами один вопрос.

– Сейчас? – уточняет Цю Вэй, вздергивая подбородок. Он даже с Гун Шанем разговаривает так, будто тот вовсе не глава отделения.

– После занятия. Насколько я понял, у вас следующей парой «окно»? А нам, полагаю, понадобится немало времени.

Если сердце Цю Вэя и пропускает удар от этого «немало времени», он делает все, чтобы никто не смог заметить. Кивает медленно и холодно, не сложив поклона, и, когда Гун Шань с улыбкой покидает кабинет, моментально возвращается к занятию. Даже воду из стоящего на столе стакана отпивает так, будто у него не в горле пересохло, а срочно понадобилось смыть с языка вкус единственного произнесенного в адрес главы слова.

Цю Вэй с трудом может сосредоточиться, но ему приходится, особенно когда он видит на лицах некоторых студентов злорадное выражение. Им достается вдвое, а то и втрое больше дополнительных вопросов. Цю Вэй только после этого немного успокаивается.

Ему положено быть змеей.

Он змеей и будет.

Синалойской королевской, успешно мимикрирующей под кораллового аспида[39], но будет.

Бин Чуань снова хочет остаться после пары, но Цю Вэй, голова которого сейчас забита совершенно другим, отсылает его. В кабинет Гун Шаня он идет с отчетливым ощущением подвоха. Не то чтобы Цю Вэя туда редко вызывали, – наоборот, чаще него, кажется, только сам хозяин там и бывает. Но на сей раз это сделали слишком вежливо и мягко. Как никогда прежде.

В коридоре кто-то особенно отчаянный открыл окно и, видимо, забыл его закрыть. Холодный воздух дует в спину. Цю Вэй подавляет рефлекторное желание вздрогнуть, лишь поводит плечами, недовольно запахивает пиджак и сам захлопывает окно. Студенты, стоявшие около него, шарахаются чуть ли не в противоположный конец коридора.

У бывшего главы отделения светлых заклинателей кабинет был завален бесполезными и бессмысленными безделушками, от которых рябило в глазах. Когда его занял Гун Шань, интерьер стал максимально минималистичным: светло-серые однотонные стены, стол из темного дерева, темное кожаное кресло на колесиках, темный диван, лаконичный шкаф с папками и книгами, пара горшков с комнатными пальмами. Гун Шань удивительно гармонично вписывается в этот кабинет. Или, скорее, кабинет поразительно подходит ему.

– Что хотел от меня глава отделения? – с порога спрашивает Цю Вэй, едва закрыв за собой дверь. Больше яда в голосе. Столько, чтобы с ним и вовсе разговаривать не хотелось.

– Долго ты собирался притворяться? – интересуется Гун Шань, переплетя пальцы и уперевшись в них подбородком.

– Не понимаю, о чем вы, – парирует Цю Вэй.

Но руки начинают дрожать. Он не знает, куда их деть, чтобы не потерять заносчиво-уверенного вида, поэтому скрещивает на груди. Гун Шань чуть меняет позу, сильнее склоняется вперед, локти скользят по поверхности стола, на лбу углубляются горизонтальные морщинки. Цю Вэй цепляется сознанием за эту деталь, чтобы не думать о собственных мелко трясущихся пальцах.

Опасно.

– Сяо Вэнь[40], – произносит Гун Шань мягко, почти ласково.

Этого хватает, чтобы в глазах потемнело, а сердце, как сумасшедшее, застучало в груди, отрывистым пульсом ударяя в виски. К этому он уже не готов и на мгновение теряется в пространстве.

«Сяо Вэнь».

Не «сяо Вэй».

Отзвук вколачивается в уши как острые раскаленные гвозди, пролетает насквозь подобно пулям, превращает в решето.

Он не должен был подобного услышать в ближайшую бесконечность. Даже если опустить тот факт, что Гун Шань употребил уменьшительно-ласкательное обращение, – у него когда-то в самом деле было такое право. Сейчас суть не в этом. А в том, что Гун Шань произнес другое имя. Каким-то образом понял, что имеет дело не с тем из близнецов Цю. То есть сейчас они не выглядят как близнецы, уже год как, но все же, учитывая обстоятельства…

Он настолько плохо играл роль брата, что его так быстро раскрыли?

– Как ты догадался? – только произнеся это, Цю Вэнь – да, именно Цю Вэнь, – понимает, что сказал, и, вздрогнув, закрывает рот ладонью.

Непростительная ошибка.

– Значит, это правда, – медленно кивает Гун Шань. – Ты хочешь, чтобы я перечислил все, что было не так?

Не хочет, но у него теперь нет выбора. Цю Вэнь медленно выдыхает, глядя прямо на Гун Шаня, в темное серебро его глаз. В случае со студентами это обычно работает как прием, заставляющий их сжаться в комок и притихнуть, сейчас же придает ему чуть больше уверенности. Он уже так сросся с образом брата, что иногда перестает различать его и свои привычки. Неужели ему только казалось?

И много ли еще людей смогли догадаться?

– Во-первых, твой брат никогда не делает вот так, – Гун Шань проводит пальцами по воображаемой прядке у лица, будто разглаживая и отводя в сторону, – а вот за тобой я неоднократно замечал этот жест. Во-вторых, ты, видимо, пытаешься копировать его манеру держаться и говорить, но он в университете ни с кем нормально не общается. Или сыплет через слово научными терминами, или шипит. И в-третьих… я же видел электронный журнал. Стало чуть больше хороших оценок.

– И этого было достаточно? – напряженно спрашивает Цю Вэнь.

– Для меня – да. Поговаривают, что у тебя – то есть у него – манифестирует какое-то психическое расстройство, потому что иногда ты выдаешь неожиданное поведение. Но не более того.

Цю Вэнь отводит взгляд. Он больше не в силах выдержать чужое серьезное, обеспокоенное выражение лица, его трясет мелкой дрожью, пальцы приходится стиснуть на плечах сильнее, почти до боли, чтобы не было заметно. По всему телу холодная испарина, от которой рубашка липнет к спине под пиджаком. Он прекрасно скрывает нервозность, но успокоиться это тем не менее не помогает.

Спокойно. Глубокий вдох и медленный выдох.

Знает только Гун Шань.

Только он. Ну, почти.

Тот человек… не догадается. Он исчез, залег на дно и не явится снова по его душу. По крайней мере, пока.

– А теперь объясни. Что произошло? – спрашивает с тревогой Гун Шань. – Я так понимаю, вы поменялись телами? Сяо Вэй сейчас в твоем?

А вот и то, чего хотелось бы меньше всего. Объяснять. Снова вспоминать, что произошло. Но это Гун Шань. Он дотошен и настойчив. Сделает вид, что не будет больше трогать, если отказаться отвечать, а потом все равно мягко выпытает правду.

– Нет, – тихо, сквозь зубы отвечает Цю Вэнь.

– Но тогда…

– Он умер, – холодно бросает Цю Вэнь, набравшись смелости вытолкнуть из себя слова. – В моем настоящем теле сейчас нет души. Никакой. А-Вэя в том числе. И тело, в котором я сейчас… тоже не совсем его. – Молчит пару мгновений. Сглотнув, исправляется: – Было не совсем его. Поэтому оно другое. А не потому, что он пластику делал, как многие думают.

В кабинете повисает гробовая тишина. Цю Вэню кажется, что стук его сердца могут услышать и Гун Шань, и все, кто находится за пределами выкрашенных в сдержанный серый цвет стен. Глаза внезапно начинает печь, и он прерывисто втягивает воздух, сжимает задрожавшие губы. Снова сглатывает, пытаясь избавиться от вязкого кома в горле.

Его брата больше нет. Прошел уже месяц, и Цю Вэнь пытается примерять на себя его место, его жизнь, его тело, его должность, его все, одолженное взаймы, отданное последним предсмертным подарком, чтобы защитить от того человека. У Цю Вэня ни секунды не было ни права, ни возможности носить траур, – только стены квартиры, холодные и пустые, слышат каждый вечер его крики, заглушенные прикушенным ребром ладони.

Теперь он – тот самый из близнецов Цю, которого ненавидит целый университет. И никто не должен знать, что на самом деле все не так. Что его душа должна быть не здесь.

– Сяо Вэнь… – подает голос Гун Шань.

– Ты хочешь, чтобы я рассказал, верно? – выпаливает Цю Вэнь, по-прежнему не глядя на него. Он смотрит на шкаф с папками и книгами, на стены, куда угодно, лишь бы не видеть выражения чужого лица.

– Пожалуйста?.. – надломленным голосом подтверждает Гун Шань. – Я совсем ничего не понимаю.

– Если скажу, что я тоже, поверишь?

Этот вопрос остается без ответа.

Чувствуя внезапную слабость в ногах, Цю Вэнь медленно доходит до дивана и практически падает на него. Мнет рубашку и пиджак, больно впечатываясь в спинку позвонками и лопатками, – уже все равно. Дышать тяжело, но он вроде бы справляется.

– Я объясню, – говорит он, вдохнув, как перед прыжком в ледяную воду, – только тебе вряд ли понравится.