Столпотворение вокруг преподавателя изначально образуется исключительно из-за первокурсников, уточняющих детали каких-то приемов.

Но потом в разговор врывается звезда второго курса Фэй Чжао[22].

Он минут двадцать обсуждает возможность развития у себя двух ядер одновременно, спорит, а остальные студенты-заклинатели остаются посмотреть на это, как на эффектное представление. И расходятся, когда преподаватель отправляет Фэй Чжао «как следует повторить теорию и не задавать больше подобных вопросов».

Фэй Чжао прекрасно понимает, что его очень тонко и очень-очень вежливо послали, и чувствует взгляд в спину, но он слишком хорошо провел эти двадцать минут, чтобы задумываться о чем-то неприятном.

– Ты – упрямый баран, – констатирует идущий рядом Лю Лэй[23], когда они забирают свои рюкзаки, последние оставшиеся. – Тебе на каком еще языке должны повторить, что это надо было делать в школе?

– Ну, упустил я возможность, да, – весело соглашается Фэй Чжао. – Но параллельный ряд меридианов-то остался. Мне, может, интересно, как управляют темной ци.

– Так интересуйся про себя. Или, вон, Лан-гэ спроси.

– Это не то! – восклицает Фэй Чжао.

За что тут же получает тычок в бок.

Фэй Чжао – один из тех немногих заклинателей, у которых есть два параллельных ряда меридианов: для темной и для светлой ци. Довольно редкая мутация с вероятностью примерно один к тремстам, которая позволяет самому выбрать путь самосовершенствования. Обычно он предопределен генетически, и гнать, скажем, темную ци по меридианам, для нее не предназначенным, не только больно, но и опасно. И даже чревато искажением[24].

А еще, чисто теоретически, при этой мутации можно сформировать два равноценных ядра вместо одного, разные виды ци пересекаться не будут, и это позволит использовать ту и другую по необходимости. Правда, по словам преподавателей, таким сложным процессом нужно заниматься с детства. Неиспользуемые меридианы ссыхаются, и снова превратить их в рабочие, особенно во взрослом возрасте, весьма проблематично.

Но «проблематично» – не равно «невозможно».

Фэй Чжао пребывает в прекрасном настроении и собирается попробовать как-нибудь на досуге, потому что ему внезапно к своим девятнадцати стало правда интересно, как управляют темной ци. Отличается ли это чем-то от управления светлой? Какие возникают ощущения, те же или совсем другие? Так много вопросов, так мало ответов. И нет, он не собирается спрашивать Хунь Лана, это совсем легко и ни капельки не весело.

Кстати, о Хунь Лане.

Вон, стоит в коридоре у подоконника и болтает с каким-то парнем в светлом – не тот ли его новый знакомый первокурсник? Кажется, Фэй Чжао и на занятии этого парня мельком видел. Правда, он не похож на первокурсника…

Хотя Лю Лэй тоже выглядит старше своих лет. И периодически пытается играть роль грозного старшего брата, но получается у него не очень, потому что старший здесь Фэй Чжао. Это во-первых. И он никого не слушает, кроме как, если поэтически выражаться цитатой, которую где-то вычитал, собственное сердце. Это во-вторых.

– Привет! – здоровается Фэй Чжао. Не с Хунь Ланом, разумеется, – с ним-то чего здороваться, только с утра из одной комнаты вышли и в нее же скоро зайдут. – Извини, я не помню, как тебя зовут, хотя Лан-гэ говорил вроде бы. Но не обижайся, пожалуйста, у меня память на имена очень-очень плохая! Я вот даже преподов до сих пор не всех запомнил.

Парень поворачивает голову. У него очень уставший взгляд и темнющие синяки под глазами, но при этом слабая, неловкая улыбка на губах.

– Привет, – кивает он, заводя руки за спину. – Гань Юэ. Ваших имен, стыдно признаться, я тоже не помню, хоть и наслышан.

– О, так это замечательно! – восклицает Фэй Чжао. – То есть не замечательно, но, в общем…

– Меня зовут Лю Лэй, – тут же перебивают его словоизлияние. – А этого придурка – Фэй Чжао. Можешь не обращать на него внимания, Юэ-гэ.

– Так, стой, в смысле «гэ»? Он же…

– Ты хоть иногда слушаешь, когда тебе кто-то что-то говорит? – Лю Лэй прикладывает ладонь ко лбу. – Юэ-гэ поступил второй раз. Он старше даже Лан-гэ, не то что нас с тобой.

– Ой, пра-а-авда, что ли? – вытаращив глаза, Фэй Чжао всем телом разворачивается к Гань Юэ.

Тот машет руками, улыбаясь еще более неловко, чем прежде. Лицо Хунь Лана приобретает то самое выражение «вам лучше заткнуться», которое он обычно использует для не очень приятных ситуаций, и у Фэй Чжао достаточно мозгов, чтобы понять: они случайно задели что-то, чего задевать не следовало.

– Пожалуйста, не стоит акцентировать внимание, – просит Гань Юэ. – Это не самая приятная для меня тема, и я был бы признателен… если бы вы ее не поднимали больше.

– Да, разумеется, – тут же легко подхватывает Фэй Чжао.

Хунь Лан все это время молчит, но, на самом деле, его прожигающие взгляды говорят больше, чем могли бы сказать слова. Иногда именно благодаря им понимаешь, почему остальные считают его грозой университета. Такое увидишь, да еще не дай боги усиленное троекратно – на всю жизнь запомнишь! И калекой останешься. Моральным. А может, и физическим, если совсем не повезет.

Ну, к счастью, сейчас он возвращается к привычному «мне плевать на все происходящее вокруг».

– А где сегодня янцзе[25]? – спрашивает Фэй Чжао невпопад.

– Тебе уши для чего? Чтобы хлопать ими? – возмущается Лю Лэй. – Она же вчера говорила, что отпросится в больницу на прием к врачу.

– М-м-м… – задумчиво протягивает Фэй Чжао, подперев подбородок пальцами. – А я, напомни, что в этот момент делал?

– Чертил какие-то свои каракули.

– Эй! Это не каракули! Это развертка очень важного прибора!

Лю Лэй машет на него рукой. Фэй Чжао оглядывается на Гань Юэ: тот смотрит на них, прикрыв рот ладонью и сощурив глаза, – в них появляется немного больше жизни, чем пару минут назад. Очень приятно поднимать настроение людям. Именно поэтому Фэй Чжао часто и мелет языком все подряд. В большинстве случаев попадает. А если не попадает, всегда можно экстренно исправиться и вырулить в другом направлении.

Ну, почти всегда.

Иногда получаешь по шапке раньше.

– Она оставила в холодильнике свиные ребрышки и тушеные овощи, – говорит Лю Лэй. – Если их уже кто-нибудь не сожрал.

– В нашей комнате? – рассеянно спрашивает Фэй Чжао, мыслями уже пребывая в мечтаниях о божественных свиных ребрышках. У него аж слюнки начинают течь. – Тот друг Лан-гэ с социологического таскает только его еду.

– В общем холодильнике на этаже, придурок. В кухне, – добавляет следом Лю Лэй. – Откуда у нее ключи от нашей комнаты? И да, она говорила, что оставит еду там часов в девять, когда мы уже будем на паре.

– О, диди[26], почему ты вечно называешь меня придурком? – протягивает Фэй Чжао. – Придурки, знаешь ли, не учатся на «отлично».

– Не называй меня диди! – тут же ощетинивается Лю Лэй. – Я младше тебя всего на пять дней!

– Тогда не называй меня придурком, – хитро сощуривается Фэй Чжао.

– Свали в туман.

– Ты где-то здесь видишь туман?

– Свали куда угодно и не беси меня! – заканчивает Лю Лэй, и вот тут возразить уже нечего. – Ты можешь хотя бы перед другими людьми вести себя прилично?

Фэй Чжао смеется:

– А я разве неприлично себя веду? Очень прилично. Правда, Юэ-гэ?

Гань Юэ лишь улыбается в ответ и чуть кивает. Фэй Чжао вдруг думает, что эти двое с Хунь Ланом, стоя рядом, выглядят довольно забавно. Потому что Хунь Лан – каланча ростом метра под два. Фэй Чжао не уточнял, но он сам гордится своим прекрасным метром восьмьюдесятью шестью, а Хунь Лан еще выше. А Гань Юэ маленький. Ниже всех их троих.

– Кстати, Юэ-гэ, не хочешь к нам присоединиться? – поймав озарение, предлагает Фэй Чжао.

– Ох, я… – замявшись, тихо произносит Гань Юэ.

– Не отказывайся, а-Юэ, – вмешивается Хунь Лан. – Лю Лянь[27] порой, кажется, думает, что нас в комнате живет как минимум человек семь.

– Да-да, – кивает Фэй Чжао. – Это не плохо, конечно, я обожаю готовку янцзе, но иногда кажется, что она пытается превратить нас в кру-у-углые такие мягонькие баоцзы[28], а мы не очень хотим быть как баоцзы, потому что тогда будет сложно тренироваться. И мы периодически предлагаем кому-то пообедать или поужинать с нами. Янцзе в курсе, и она не против.

Конечно же, они могут уговорить кого угодно. Причем Лю Лэй будет стоять рядом, наблюдать и пребывать в искреннем шоке. Именно этим он занимается и сейчас, пока Фэй Чжао с Хунь Ланом на пару с помощью всего нескольких искусных фраз все-таки затаскивают Гань Юэ в компанию адептов культа коллективного поедания блюд Лю Лянь.

Он соглашается, хоть и явно смущаясь при этом.

Так что в итоге в комнату они идут вчетвером.

Но сначала, само собой, заглядывают в кухню на этаже. И ребрышки, что удивительно, целы и невредимы. Фэй Чжао повторно захлебывается слюной от запаха, который чувствуется даже несмотря на то, сколько они простояли в холодильнике. Только прямо к полиэтилену, которым обернут контейнер, прилеплена записка-стикер с лаконичным каллиграфически выведенным «иди ты в задницу».

Лю Лэй выглядит так, словно в лицо ему бросили дохлую рыбу. Фэй Чжао тоже в ступоре, не понимая, как ему реагировать: кто и почему посмел написать подобное их замечательной Лю Лянь?! Но Хунь Лан со своим неизменно скучающим выражением лениво отлепляет стикер, комкает его и с меткостью снайпера бросает в стоящее у двери мусорное ведро.

– Не обращайте внимания, это адресовано не вашей сестре, – говорит он, раздраженно дернув плечом. – Просто кому-то не хватило мозгов нормально сделать то, о чем попросили.

– Лан-гэ, ты что… ты попросил того своего друга посторожить нашу еду? – тут же сложив два и два, изумляется Фэй Чжао.

– И сказал, что, если исчезнет хоть кусочек, ему будет очень-очень плохо.

Фэй Чжао хохочет в голос:

– Лан-гэ… не удивительно, что он послал тебя в задницу!

Хунь Лан улыбается едва-едва заметно, бросая короткий взгляд на Гань Юэ, губы которого тоже тронуты дрожащим на них легким смехом. За год с небольшим жизни в одной комнате Фэй Чжао ни разу не видел, чтобы Хунь Лан улыбался как-то иначе. Интересно, он вообще умеет? Если не считать случаев общения со всякими особенно бесстрашными – или бессмертными – и этих его жутких холодных смешков.

Хунь Лан в принципе существо весьма уникальное. Они с Лю Лэем в этом вполне убедились.

Если говорить об университетском общежитии для заклинателей, то оно довольно маленькое. Особенно в сравнении со школьным – уж там все с размахом. Пять этажей, кухня, столовая внизу, – потому что в начальной школе самим готовить еще не позволяют и кормят трижды в день, – и куча дополнительных помещений для учебы. И для развлечений тоже, ведь без разрешения родителей выходить за пределы здания можно только в определенное время и в определенные места. «Прелести» быть несовершеннолетним.

А вот университетское общежитие – то, что для заклинателей, – небольшая трехэтажная пристройка к основному, которое для обычных студентов. И стольких помещений там нет: лишь кухни, библиотека и парочка залов для отдыха. Зато есть длинные балконы, которых в школьном не водится от слова совсем. На них можно попасть с лестницы запасного выхода.

Комнаты, двенадцать на этаж, расположены по две в блоках с общими раковинами, туалетом и душем, и они все трехместные. С тремя отдельными столами, но одним шкафом. А еще в каждой есть микроволновка и маленький холодильник. Чайники или термопоты, правда, самим покупать приходится. Что-то объемное, типа замороженного мяса, многие предпочитают хранить в общем холодильнике в кухне.

Основная забавная штука заключается в том, что далеко не все комнаты заняты полностью. Общежитие рассчитано на сто восемь заклинателей, а обитает в нем сейчас всего около шестидесяти. Места распределяются рандомно, хотя правило «девочки – отдельно, мальчики – отдельно» действует неизменно, и соседями могут оказаться студенты абсолютно разных направлений и разных курсов. Только-только поступившие с почти выпускниками, физики с художниками – фактически это норма.

В школьном общежитии иначе: там комнаты тоже на трех человек рассчитаны, но из-за довольно жесткого разделения по возрасту селить вместе тех, кто не с одного класса или хотя бы не с одной параллели, нельзя. Исключения могут сделать разве что для родственников. И то редко. Поэтому при переходе из одного общежития в другое неизбежна «перетасовка». Фэй Чжао слышал, что у тех, кто в колледж идет, приблизительно та же ситуация.

Из-за репутации, сложившейся еще с первого курса, с Хунь Ланом никто жить не хотел. Если и попадались непросвещенные, то уже спустя неделю или две просились в другие комнаты.

А потом появились Фэй Чжао и Лю Лэй.

Хунь Лан создает впечатление человека, которому глубоко наплевать на все, что происходит вокруг. Он занимается своими делами: пишет домашку, клацая по клавишам ноутбука, смотрит видео, черкает в скетчбуке или на графическом планшете, обложившись тем, что называет «референсы», то есть картинки, более-менее похожие на то, что он пытается нарисовать.

Если Хунь Лана не трогать, он успешно притворяется мебелью – очень яркой и модной – большую часть времени. А остальную часть – общается довольно отстраненно, но вполне миролюбиво. Видимо, все, кого подселяли к Хунь Лану прежде, его как раз трогали, натыкались на тот самый взгляд и сбегали в ужасе. Потому что не были такими безрассудными, как Фэй Чжао.

Их знакомство ознаменовалось тем, что Фэй Чжао влетел днем двадцать пятого августа в почему-то не запертую комнату чуть ли не с ноги и застал Хунь Лана за работой над очередным наброском. Активно этим самым наброском поинтересовался, достал вопросами, получил пару молчаливых прожигающих до костей взглядов, временно угомонился и преспокойно пошел разбирать вещи.

Как потом говорил Хунь Лан: «Мне стало крайне любопытно понаблюдать за единственным за два года человеком, который проигнорировал все, что можно было проигнорировать».

Тихая война продолжалась почти целый семестр. Фэй Чжао, впрочем, никакой войны не заметил, а вот Лю Лэй очень даже заметил и каждый раз налетал с бесполезным «перестань уже до него докапываться». А потом Хунь Лан, не выдержав, однажды взял и прямым текстом высказал все, что думает о Фэй Чжао, в выражениях, которые, наверное, от него мало кто слышал.

Они подрались. Сначала первыми попавшимися под руку предметами. Фэй Чжао обожает вспоминать, как смачно заехал Хунь Лану в лицо подушкой. Потом дошли до оружия, за что комендант едва не выставила их из общежития. Лю Лэй, кроя матом обоих, какими-то неведомыми способами уговорил ее этого не делать.

Как удобно, когда комендант – твоя же собственная мать.

С тех пор взаимоотношения у них великолепные. На все вопросы о том, как они умудрились ужиться, Лю Лэй обреченно закатывает глаза, в то время как Фэй Чжао таинственно улыбается и называет это «секретом фирмы».

– Конечно, секрет, – неизменно добавляет Лю Лэй, – так доставать людей, как ты, больше никто не умеет.

В принципе, да. Никто.

Уже в коридоре блока они сталкиваются с Цзюэ Мэем[29], который моет в раковине чайную кружку и при их появлении даже не поднимает голову, очень талантливо делая вид, что он в помещении один и в паре метров от него не стоят еще четыре человека. Моет в черных свободных брюках и в белоснежной рубашке танчжуан[30], у которой даже рукава не закатал нормально.

Он каждый день так ходит, в том числе на занятиях по заклинательству, и его почему-то не ругают, хотя одежда не совсем похожа на спортивную, – впрочем, в этом плане и кожаные штаны Хунь Лана спортивными назвать можно с натяжкой. Рубашка всегда свежая и идеально чистая – Фэй Чжао иногда начинает думать, что у Цзюэ Мэя их миллион, и он даже ничего не стирает, а выбрасывает и достает из шкафа новое. А еще его длиннющие, до талии, волосы всегда идеально собраны в аккуратный низкий хвост.

– Мэй-гэ! Привет! – восклицает Фэй Чжао, подскакивая к нему.

– Нет нужды, – холодно отзывается Цзюэ Мэй.

– А? Нужды в чем?

– Здороваться. Мы уже приветствовали друг друга утром. И на занятии.

– А если я настолько рад тебя видеть, что хочу поздороваться еще раз? – весело спрашивает Фэй Чжао. – А, мэймэй[31]?

Цзюэ Мэй смеряет его взглядом, от которого кровь способна застыть в жилах, как та роза, что опускали в жидкий азот на видео, показанном однажды Лю Лянь. А потом молча выключает воду, забирает чашку и уходит в двести шестую.

Дверь резко хлопает, заставляя Фэй Чжао вздрогнуть. Он пожимает плечами, снова открывает кран, чтобы помыть руки перед едой, – и тут же вскрикивает на весь блок:

– Она ледяная! Мэй-гэ, ты как мыл посуду в такой воде?!

Разумеется, отвечать ему никто не собирается. Фэй Чжао проворачивает кран в другую сторону, регулируя температуру и, прежде чем помыть, сначала отогревает моментально покрасневшие и занемевшие ладони. Сумасшедший. И ведь его пальцы замерзшими нисколько не выглядели!

– Это ведь… – тихо подает голос Гань Юэ, – один из братьев Цзюэ?

– Ага, – кивает Фэй Чжао, уступая место у раковины Лю Лэю, пока Хунь Лан занимается чудесами эквилибристики, в одной руке держа контейнер, а другой шаря в кармане в поисках ключа от комнаты. – Ты знаешь их?

– Лично нет, но я наслышан об их консервативности и видел фамильный знак. Такой же, как был на кулоне у… его имя Цзюэ Мэй, верно?

– Именно.

Консервативность.

На самом деле это очень мягко сказано.

Оба брата Цзюэ живут в одной комнате, собственно, соседней с ними. Младший Цзюэ Мэй, одногодка Фэй Чжао и Лю Лэя, учится на втором курсе на юриста, а старший Цзюэ Мин[32] – на четвертом на филолога, что уже уникальное явление, потому что вся их семья представляет собой крупнейшую юридическую династию Сяньчэна и близлежащих городов.

У семьи Цзюэ, по слухам, очень строгое воспитание. И если Цзюэ Мин еще вполне адекватный, с ним можно спокойно пообщаться, чем пользуется Лю Лэй, то вот Цзюэ Мэй…

Он помешан на учебе, на баллах и оценках, пишет конспекты подробно до последнего иероглифа, сдает все сессии досрочно и с сентября ходит к преподавателям, у которых должен писать курсовые проекты. И эти длинные волосы. И белые рубашки танчжуан, которые ни один современный человек в здравом уме кроме как для косплея или суперофициальных мероприятий носить не будет. На самом деле вообще никто бы не удивился, если бы он взял и облачился в ханьфу[33].

Нет, конечно, Цзюэ Мин тоже носит и похожую одежду, и низкий хвост до самой талии, и семейный кулон с причудливой сине-голубой эмблемой. Но он все равно кажется каким-то более… реальным. Если бы не существование Цзюэ Мина, Фэй Чжао решил бы, что в семье Цзюэ воспитывают инопланетян.

Потому что Цзюэ Мэй под это определение вполне попадает.

И с ним пока стратегия, которая в свое время оказалась успешной с Хунь Ланом, отказывается работать.

– Отвяжись от него! – резко высказывается Лю Лэй. Он уступает раковину Гань Юэ, чтобы тот тоже мог помыть руки. – Иди посуду доставай, вон, Лан-гэ открыл уже.

В любом случае Фэй Чжао не смог бы достучаться или докричаться в закрытую соседнюю комнату. А еще он слишком голодный, так что перспектива скоро наесться ребрышек с тушеными овощами невольно кажется намного более привлекательной, чем продолжить доставать Цзюэ Мэя.

Хунь Лан, не разуваясь, ставит контейнер на тумбочку у двери и тоже уходит мыть руки. Фэй Чжао, перепрыгнув в свои потрепанные жизнью комнатные шлепки и вручив дополнительную гостевую пару Гань Юэ, перемещает этот самый контейнер в микроволновку и выковыривает из глубин шкафа запасную тарелку и одноразовые палочки.

А потом сметает со стола, – который на самом деле состоит из трех столов, сдвинутых вместе посередине комнаты, потому что они так придумали, – свои чертежи, тетради и учебники, а также сигареты Лю Лэя, которые он забыл спрятать, и скетчбуки Хунь Лана. Вернее, конкретно скетчбуки аккуратно убирает, ведь сметать себе дороже. И расставляет посуду.

– О, – вдруг замечает Гань Юэ, все еще стоя у порога и не двигаясь с места. – Но ведь стула всего три?..

Он выглядит крайне смущенным и неловко сжимает край худи, явно не зная, куда себя приткнуть в чужой комнате. Лю Лэй просачивается мимо него, принимается перебирать разбросанные Фэй Чжао вещи и что-то ворчит. Хунь Лан, который заходит в комнату последним, закрывает за собой дверь и мягко подталкивает Гань Юэ в спину, отчего тот бросает на него неуверенный взгляд.

– Я, как обычно, сяду на кровати, – заверяет Фэй Чжао.

– Смотри, как бы твое покрывало тебя не поглотило, – язвит Лю Лэй. – Хоть бы раз убрался по-человечески и не позорился.

– Дайте мне устроить островок творческого хаоса в вашем море чистоты, – невозмутимо заявляет Фэй Чжао. – К тому же перед кем я позорюсь? Перед вами? Перед Юэ-гэ? Скажи, Юэ-гэ, я позорюсь перед тобой?

– Если честно, я уже привык, что Дин-ди устраивает на своей кровати нечто похожее, – с мягкой улыбкой замечает Гань Юэ.

– Вот видишь!

Лю Лэй не отвечает. Микроволновка издает звуковой сигнал, он достает контейнер и раскладывает ребрышки по тарелкам. Фэй Чжао сразу же забирает свою и с ногами устраивается на кровати, сгрудив листы с чертежами и карандаши разной степени твердости и заточенности в некое подобие гнезда. Гань Юэ пытается ограничиться поистине воробьиной порцией, но сдается под взглядом и мягкими уговорами Хунь Лана.

Возможно, это простая неловкость, но Фэй Чжао улавливает в его поведении что-то похожее на себя самого, когда только-только оказался в семье Лю. Нежелание навязываться. Нежелание взять больше, чем почти ничего, чтобы не показаться жадным.

Фэй Чжао не знает, кто такой Гань Юэ, – ну, если не считать рассказов Хунь Лана, половину из которых пропустил мимо ушей. Только слышал мельком имя. И слухи, что он был одним из лучших студентов, а потом случилась какая-то довольно громкая история, почти скандал. Хотя у него плохо вяжется понятие «скандал» с человеком, который сидит сейчас на его месте и максимально аккуратно, как птичка, ест ребрышки.

Зато Фэй Чжао на собственном опыте прекрасно знает, какой отпечаток могут оставить на людях тяжелые события в жизни. Этот отпечаток есть на Хунь Лане – и, может быть, поэтому ему не хочется уезжать из общежития даже на каникулах. Он есть на братьях Цзюэ – едва заметный и пока непонятный, но все-таки есть. Он есть на многих его одногруппниках. И он есть на Гань Юэ.

Правда, у Фэй Чжао, несмотря на то что он слывет человеком с языком без костей, все же достаточно такта, чтобы не интересоваться, какие именно это были события.

– Я могу задать вопрос? – вдруг осторожно подает голос Гань Юэ, повернувшись в сторону Фэй Чжао.

– Валяй, – кивает тот, подцепляя палочками кусочек тушеного кабачка.

– Вы ведь тоже братья? – спрашивает Гань Юэ. – Только… не родные, верно?

– Ага. Я приемный, – отзывается Фэй Чжао с набитым ртом. – Сколько уже… лет с пяти, да?

– Именно, – подтверждает Лю Лэй. – Он сбежал из детдома.

Гань Юэ растерянно моргает, стукнув палочками о край тарелки, и смотрит на них обоих по очереди, приподняв брови. В итоге он задерживает взгляд на Фэй Чжао. Хунь Лан странно хмыкает, уткнувшись в еду и снова изображая из себя яркую часть интерьера.

– А? – Фэй Чжао только спустя несколько секунд понимает, что от него ждут пояснений. – А-а-а. Он не шутит. Я реально оттуда сбежал.

– Почему?

– Не понравилось, – отвечает Фэй Чжао, пожимая плечами. – Сам посуди, кому понравится в детском доме? Ложиться и вставать в одно и то же время, одежда одинаковая, а еще дают какую-то жидкую ерунду вместо каши, бр-р-р.

– Разве тебя… не искали? – удивляется Гань Юэ. Он выглядит крайне ошеломленным.

– Искали, разумеется. А мне-то что? – легко отзывается Фэй Чжао.

Знали бы они, сколько скрывается за этой легкостью. Но даже Лю Лэй не знает. Никто не знает, кроме него самого, и так нужно, так правильно.

– Я таскался по улицам пару месяцев, потом случайно наткнулся на а-Лэя, а он меня приволок домой, как котенка. И смотрел такими щенячьими глазами, что его родители заморочились с усыновлением. Ну и, собственно, вот.

– Но ты не поменял фамилию, – замечает Гань Юэ.

– Угу. Я люблю их, правда. Обращаюсь с «ян», но это так, привычка больше. Иногда мне даже кажется, что в моей жизни всегда существовала только семья Лю. Своих биологических родителей я едва помню. Потому что… был совсем маленький, когда они погибли. И фамилия – это почти единственное, что меня с ними связывает. Никто не против, чтобы я оставался Фэй.

Вернее, их мать… немного против. Она жестче, чем папа, с которым они все втроем гораздо ближе в эмоциональном плане: и болтают чаще, и делятся разными вещами, которые мать наверняка сочла бы глупостями. А еще она немного помешана на «династии» и что к Фэй Чжао, что к родным детям относится так, словно в будущем они должны стать самыми великими заклинателями.

Гань Юэ выглядит неожиданно… загруженным. А Хунь Лан бросает не очень хороший взгляд. Вернее, очень нехороший. И Фэй Чжао понимает: снова потревожил нечто неприятное, а его додумки про некую случившуюся в жизни Гань Юэ задницу, похоже, соответствуют реальности. И она вполне вероятно связана с его родителями.

– Эй, а-Лэй, – начинает Фэй Чжао, чтобы перевести разговор в другое русло, – а ты помнишь тот день, когда первый раз меня встретил? И как отреагировала янцзе?

– Такое забудешь, – ворчит Лю Лэй. Но смену темы легко подхватывает. – Ты сбил меня с ног и извалял в грязи. А-Лянь была в шоке. И отмывала меня примерно вечность.

– О, так, значит, этого хватило, чтобы тебя очаровать? – подкалывает Фэй Чжао. – Может, сказать девушкам в твоей группе, что достаточно извалять тебя в грязи, чтобы ты обратил на них внимание?

– Ты!..

В итоге они продолжают перебрасываться фразами по этому поводу, и Лю Лэй под конец запускает в него палочками, но промахивается. Фэй Чжао, уже привыкший, что в его персону периодически целятся самыми разными предметами, вовремя пригибается, палочки закономерно улетают за кровать, и Лю Лэю приходится лезть в шкаф и брать одноразовые, чтобы доесть.

Но оно того стоит: Гань Юэ снова расслабляется и даже начинает улыбаться. После еды Фэй Чжао умудряется еще и задержать его в комнате, вовлечь в игру в настолки, вернее, одну настолку, из тех, которые нравятся Хунь Лану, потому что в них на определенных ходах есть риск оказаться «мертвым». Еще пара часов проходит прекрасно.

Фэй Чжао делает для себя три вывода.

Первый: Гань Юэ как человек ему определенно нравится, и он не против приглашать его на такие посиделки снова. Второй: темы возраста и родителей лучше не трогать. И, наконец, третий: Хунь Лан явно знает гораздо больше, чем полагается другу двухмесячной давности.

Но, в конце концов, это уже не его дело.