Гань Юэ почти ничего не помнил.

Видения, сплошь пропитанные черным и алым, полностью поглощали сознание. Гань Юэ видел тварей, которые все появлялись и появлялись, обступали его, смеялись над ним, нашептывали в уши. Запах крови забивал ноздри, Гань Юэ терялся в красном-красном тошнотворном мареве и даже плохо понимал, где верх и низ, где право и лево в плывущем, тающем слоями воска пространстве.

Мама и папа были мертвы. По его вине. Жизнь рушилась, сгорала, хлопья пепла оседали у ног, он почти видел их, почти физически мог коснуться окровавленными пальцами. Мир выл и расходился по швам, сшитый перетертыми слабыми нитками, и Гань Юэ падал, падал, падал, не в силах поймать опору.

Временами ему чудились образы Хунь Лана, Лай Чжи и Цзюй Си, проступавшие сквозь облик нечисти. Но он знал, что это неправда. Их здесь быть не могло. И пытался защищаться из последних сил. Кто-то невидимый дернул его за запястья, спицами пронзил уже сделанные порезы, пригвоздил бабочкой к несуществующей реальности, и Гань Юэ на какое-то время совершенно ослеп и оглох в этой пытке.

Вспышка ци, которой он отбросил потом одну из тварей, подобравшуюся слишком близко, словно вспорола каждый меридиан. Гань Юэ прижал руки к груди, попытался выплыть из океана боли, захватившего тело, и, едва на периферии зрения мелькнул свет, бросился туда. Спотыкаясь, врезаясь во что-то, не видя ничего кроме тьмы, пытаясь разорвать ее, раздвинуть собственным телом, освободить себе путь.

Он бежал. Было холодно, очень холодно, по коже било влажной стылостью. Горели ноги, скользили, что-то царапало их и впивалось в стопы. По краям подступало серо-зеленое, слишком яркое, снова слышались голоса, один из которых как будто был громче остальных. Но Гань Юэ не мог остановиться. Ему нужно было покинуть мир, где маму и папу его же руками забрала смерть.

Запястья ныли, словно их туго перетянули колючей проволокой. Он чувствовал только вязкое отупляющее ничего, все чаще спотыкался, падал и поднимался вновь. Но силы утекали с каждой секундой, реальность гасла свечой, которую задувает упрямый ветер.

Больно. Больно-больно-больно…

В очередной раз упав, Гань Юэ уже не поднялся. Внутри что-то взорвалось, и он все-таки рухнул, пошел ко дну, так и не добежав до света. И почти не услышав чьего-то крика совсем рядом.

Там не было никакого моста[74]. Там ничего не было, только бесконечная чернота, которая длилась то ли вечность, то ли миг. Или, может, он не успел проверить, потому что его дернуло обратно. Когда Гань Юэ очнулся, ему вливали ци. Он хотел сказать, что это бесполезно, что не нужно. Но язык не шевелился во рту.

Над ним нависала женщина. Хо Чжэнь. Та самая Хо Чжэнь, он был в курсе, как она выглядит, поэтому узнал, хоть лицо и размывалось. И благодаря ей, судя по всему, он зачем-то оставался жив. Тело пульсировало, ломало и скручивало, но от ци, хоть и бесполезной, было хотя бы тепло. И вокруг – слишком много света. Глаза обожгло, и Гань Юэ снова закрыл их, избегая новой боли.

– Очнулся наконец, – произнесла Хо Чжэнь, не прекращая передачу ци. – Скажи спасибо этому своему Хунь Лану, что вызвал меня и уговорил приехать за столько километров. Я, вообще-то, могла и отказаться.

Хунь Лан. Так он все-таки… там был? Сбившаяся с пути сорная трава. Ему не подходило это имя. Он вовсе не был сорной травой. Гань Юэ, впрочем, его имя тоже сейчас не подходило. Потому что радости и счастья он не чувствовал. И вряд ли когда-нибудь почувствует снова. Гань Юэ ощущал себя разбитым на множество мелких осколков, в нем ничего не осталось, ни достоинства, ни веры, ни надежды.

– У тебя случилось искажение, – продолжила Хо Чжэнь. – Ядро пострадало. И меридианы повреждены. Ты три дня пробыл без сознания.

На чем он лежал? На чем-то мягком. Гань Юэ все же решился открыть глаза, сощурился, долго моргал, пытаясь избавиться от слез. Он растерянно оглядел маленькую незнакомую комнату, застыл взглядом на Хо Чжэнь.

– Где… я? – язык казался распухшим, непослушным. Но на сей раз хотя бы получилось.

– У меня дома, – сказала Хо Чжэнь, убирая руку от его запястья. – Если попадешь в больницу, тебя отправят в психиатрическую лечебницу. Надеюсь, сам понимаешь почему?

– А зачем… мне жить? – медленно, невпопад выговорил Гань Юэ.

Он смотрел теперь в потрескавшийся белый потолок, где медленно и с тихим скрипом вращались лопасти потолочного вентилятора. Тело охватывала слабость. Он хотел обратно, в темноту. Но ци, искристым ярким потоком струящаяся по истрепанным меридианам, не давала туда провалиться.

– Как минимум ради этого мальчишки, – ответила Хо Чжэнь. – Ты, между прочим, ранил его в приступе искажения. И не только его. Еще двух своих друзей, как я поняла, тоже, – она помолчала немного, а потом жестко продолжила: – Ты же не думаешь, что в жизни все так легко: случилось несчастье, и ты тут же сложил лапки, как дохлая мышь?

Гань Юэ слушал вполуха, застряв еще на фразе «ранил его в приступе искажения». Он… причинил вред Хунь Лану? И Лай Чжи? И Цзюй Си? Они тоже были не плодом воображения? Они приехали искать его, а Гань Юэ?.. От осознания заболело сердце.

– Кто-то… знает, что я здесь? – с трудом спросил Гань Юэ.

– А тебе надо, чтобы кто-то знал?

Он не ответил. Потому что не знал ответа. И не готов был никому смотреть в глаза после всего, что сделал.

Почему Хо Чжэнь не дала ему умереть тоже? Это решило бы много проблем.

– Хунь Лан знает, – так и не дождавшись ни слова, сообщила Хо Чжэнь. Она отошла в сторону, ее голос доносился приглушенно. – Твои друзья, полагаю, нет. Хунь Лан сказал, что они остались лежать без сознания в доме, когда ты убежал, а он за тобой рванул. Я по его просьбе пришла посмотреть, но там уже была полиция. И ректор университета. Думаю, он без меня справился бы. Я не стала светиться лишний раз.

– А… сам Мянь-лаоши знает?

– Сегодня утром он объявил, что ты пропал без вести и, скорее всего, мертв. Что весь город прочесали и не нашли твоих следов, – она вдруг коротко хмыкает. – В общем, теперь все думают, что ты в помешательстве после смерти родителей сбежал куда глаза глядят и, возможно, тебя твари разодрали. С ними там, кстати, уже разобрались. А ты, если в течение полугода не объявишься, станешь считаться мертвым уже официально.

– Ну и… хорошо, – выговорил Гань Юэ. – И Хунь Лану… скажите, чтобы больше… не приближался ко мне.

– А у самого язык отвалится? – язвительно отозвалась Хо Чжэнь.

– Сам… не смогу, – признался Гань Юэ.

С неожиданно ясным, незамутненным умом он понял: так будет правильнее. Для всех. Его не надо было жалеть, нельзя было, потому что в том, что случилось, виноват он и только он. Никто больше не должен быть причастен, никого больше не надо впутывать, им совершенно не обязательно общаться с убийцей. Гораздо лучше было бы, исчезни Гань Юэ вовсе, но Хо Чжэнь не позволила.

И сейчас эта самая Хо Чжэнь, снова приблизившись, долго молчала, не сводя с него пристального взгляда.

– Ты специально отталкиваешь всех, кто хочет тебе помочь? – серьезно поинтересовалась она.

– Мне не надо помогать, – произнес Гань Юэ. Фраза впервые вышла без пауз и почти четко.

– Тебе надо помогать, потому что ты явно не в порядке, – резко отчеканила Хо Чжэнь. – Ты идиот, Гань Юэ. Идиот или слепой, одно из двух.

Да, идиот. Сорвался после сообщений мамы, никого не предупредив. Поддался воздействию тварей, хотя считал, что такого с ним точно не случится. Убил родителей. Ранил своих друзей. Он считал себя идеальным и не думал о том, что может произойти подобное. Но теперь все было разрушено, осталось за спиной призраком, зыбким ненастоящим маревом.

– В общежитие, я так понимаю, ты возвращаться не собираешься и опровергать слухи о своей смерти тоже? – спросила Хо Чжэнь.

Гань Юэ мотнул головой.

– Хорошо. Просто прекрасно, – она хлопнула в ладоши, и он растерянно моргнул. – Тогда будешь жить в моем доме и делать то, что я скажу. В том числе выполнять какие-то бытовые задачи. Устроим тебе исправительно-оздоровительную трудовую терапию. А потом, когда крыша на место встанет, – иди на все четыре стороны.

Она не смеялась. Говорила серьезно, хмурилась. Гань Юэ, измученный тем, что приходилось держать глаза открытыми, снова смежил веки. Он устал, ничего не понимал и не хотел понимать. Он чувствовал каждую кость и мышцу, их ломило, и, несмотря на теплую ци в меридианах, ему было холодно.

– Почему вы… мне помогаете? – вырвалось тихое. – Вы ведь не обязаны.

– Я целитель, – отозвалась Хо Чжэнь. – Я спасаю. Есть люди со смертельными болезнями, которые неизлечимы. С проклятиями, которые неснимаемы. Вот там – сказать диагноз, назначить препараты, которые облегчат последние дни. А спасти нельзя. Но тебя – можно.

Какое-то время она помолчала. Быстро, отрывисто приложила пальцы сначала к его запястью, потом к шее и ко лбу. Гань Юэ чувствовал, что снова засыпает, сознание ускользало, мир становился вязким, нереальным, тягучим.

– А еще этот мальчишка очень сильно просил за тебя. Готов был что угодно отдать, чтобы я помогла, – добавила Хо Чжэнь вдруг, когда он уже проваливался в сон без сновидений. – Я когда-то так же просила за брата.

И Гань Юэ остался у нее жить. У нее и ее младшего брата, Хо Нуаня, который еще учился в школе. Хунь Лан – единственный, кто знал о его местонахождении, – действительно ни разу не приходил, в чем бы ни заключалась причина.

Хо Чжэнь дала Гань Юэ отлежаться еще пару дней, потом подняла, словно ходячего мертвеца, и вручила простенький дешевый телефон с одной из своих старых сим-карт. Ему выделили диван в гостиной, дали новую одежду и обувь, собственную посуду и зубную щетку, даже обозначили стул за столом в кухне, словно он был здесь в гостях. Но на деле… Хо Чжэнь обозначила это словом «реабилитация», как в больнице.

И избрала крайне странный способ.

Она гоняла его с утра и до вечера. Помыть посуду. Протереть полы, убрать с полок пыль, почистить ковер в гостиной, заняться раковинами и санузлом. Закинуть вещи в стиральную машину, развесить их на сушку, потом отпарить и разложить в шкафу. Заказать доставку продуктов через компьютер. Готовку после одного крайне неудачного раза ему больше не доверяли, но все остальное он делал регулярно, и такое чувство, что один.

Хо Нуань, тихий и скромный мальчик, порывался помочь: «Цзе, ну ему же тяжело», – однако Хо Чжэнь мягко отсылала его куда подальше. Чаще всего учить уроки. Иногда Гань Юэ начинало казаться, что она следит за ним из других комнат с помощью камеры, вшитой неизвестно в какую его вещь. И придумывает новые задания прямо на ходу. Стоило ненадолго прилечь, как Хо Чжэнь тут же, материализовавшись перед ним, озвучивала очередное поручение.

Отдых случался, только когда ее вызывали к пациенту. И во время еды. И когда она лечила его: вливала ци, ставила иглы, проделывала еще какие-то манипуляции. Гань Юэ к концу дня настолько уставал, что засыпал, едва только голова касалась подушки. И видел кошмары, где раз за разом пронзал родителей мечом. А наутро все начиналось по новому кругу.

Сначала его наполняло глухое раздражение. И горе. Периодически он срывался в истерики, когда осознание, что мамы и папы больше нет, накатывало с новой силой, и долго плакал, глотая слезы. Хо Чжэнь молча наблюдала. Не утешала, не ругала, просто не трогала, а когда Гань Юэ, измотанный, успокаивался, садилась рядом и опускала ладонь ему на плечо. И после нескольких беззвучных минут отправляла дальше доделывать поручения.

Потом настало безразличие от бесконечной усталости. А еще спустя какое-то время Гань Юэ вдруг понял, что за постоянными делами почти не оставалось ни сил, ни времени на навязчивые мысли. Он переживал потерю намного быстрее, потому что ему не давали толком в нее погрузиться. Постоянно отвлекали. Переключали на что-то даже после бурных эмоциональных всплесков.

Хо Чжэнь, как оказалось, думала, что его родителей убила нечисть, а сам Гань Юэ застал их уже мертвыми. Потому что так объявил все тот же Мянь Шэнь, очевидно, не знающий всей ситуации. Гань Юэ не стал переубеждать, переварив и перемолов чувство вины внутри себя. Он не мог вернуть маму и папу. Не мог обратить время вспять и не поддаваться твари, захватившей его разум и заставившей окрасить руки кровью.

Он мог только смириться.

Лишь зимой, спустя почти год после того, как Хо Чжэнь получила себе своеобразную бесплатную рабочую силу, Гань Юэ наконец перестали сниться кошмары. Работа меридианов немного улучшилась благодаря процедурам Хо Чжэнь: он мог управлять ци, хоть и чувствовал боль. Запястья, однако, не заживали до конца и кровоточили – раны, которые Гань Юэ нанес себе, прошли слишком близко к меридианам, частично задев, и от их малейшего напряжения каждый раз открывались снова.

Он стал носить подаренные Хо Чжэнь напульсники, чтобы их спрятать. Она сказала, что, скорее всего, это теперь на всю жизнь. Ну и пусть.

Еще в самом начале своего «лечения» он попросил Хо Чжэнь коротко постричь его. Гань Юэ всегда внушали, что длинные волосы – знак чести и собственного достоинства, а он лишился и того и другого. И даже не чувствовал сожаления, когда пряди лентами ложились на пол вокруг стула.

Горе утихло, превратилось в горькую, ядовитую скорбь, которой Гань Юэ пытался не давать волю. Совершённое преступление, – о котором, похоже, знал только он, – многотонным камнем легло на душу, и предстояло пронести его, не ломаясь под тяжестью, через всю оставшуюся жизнь. Если другие люди были свято убеждены в непричастности Гань Юэ – пусть так. Достаточно того, что он сам знал правду.

В конце зимы Хо Чжэнь, удовлетворенно усмехаясь, как сама говорила, «положительной динамике», стала давать ему больше свободного времени. Гань Юэ немного подружился с Хо Нуанем, иногда помогал делать уроки, хотя, казалось, за прошедшее время его мозг попросту атрофировался, и он забыл напрочь и школьную, и начальную университетскую программу. Они, как и прежде, ели втроем, но теперь вместо неловкости и желания лечь и проспать как минимум год Гань Юэ чувствовал… спокойствие.

Для чувства вины и горечи он нашел нужную полочку в собственном сердце и убрал на видное место. Чтобы не забывать, но чтобы и не поглощало больше с головой. Это было тяжело и больно, но он научился сосуществовать со своим прошлым, чувствуя себя так, словно очутился в совершенно иной реальности.

Гань Юэ мог дышать. Относительно.

Но ему нужно было еще немного времени. Времени, в котором он не будет встречаться с теми, кого когда-то знал, и возвращаться к жизни, которую когда-то жил. Он был благодарен Хунь Лану за то, что спас. Был благодарен Цзюй Си и Лай Чжи за то, что пытались спасти. Был благодарен ректору за то, что его репутация оказалась испорчена… лишь наполовину от того, насколько могла бы. И, конечно же, был благодарен Хо Чжэнь и Хо Нуаню.

Но ему требовалось уйти куда-то, где никого из них не будет, чтобы окончательно уложить в голове и сердце все, что полагается. И желательно, чтобы он мог тоже отвлекаться на работу. Иначе зачахнет и станет безвольной умирающей птицей с обрезанными крыльями, которая не знает, где находится небо.

В начале марта, когда он поделился этими мыслями с Хо Чжэнь, у которой уже, откровенно говоря, подзадержался, она в шутку посоветовала восстановить документы и уйти в армию. Тем более что шел весенний призыв. Гань Юэ, размыслив, решил, что не такая уж это и шутка. В армии ему было бы где жить, что есть и чем заниматься. И вроде бы после службы должны были выплатить немного денег.

Гань Юэ пропустил все сроки вступления в наследство родителей, да и не считал себя вправе в него вступать после того, что натворил. Даже их особняк уже отошел государству. Хоть какие-то деньги, кроме социальных выплат, по возвращении ему бы не помешали.

Но больше всего не помешало бы душевное равновесие.

– Хо-ишэн, – осторожно спросил он парой часов позже. – Я прошу прощения за любопытство… но вы можете сказать, что имели в виду, когда говорили, что просили за брата, как Хунь Лан просил за меня?

Хо Чжэнь ответила не сразу, и губы ее изогнулись в неровном изломе, когда она тихо произнесла:

– У а-Нуаня был рак. Лейкоз. Много, много лет назад. Он умирал, и я много чего сделала, чтобы спасти его. Как видишь, сейчас он жив и практически здоров.

Уточнения Гань Юэ не понадобились.

Хо Чжэнь помогла ему восстановить все положенные документы и пройти медицинское освидетельствование. Это заняло достаточно много времени, ведь Гань Юэ еще осенью был официально признан погибшим как «пропавший без вести при обстоятельствах, угрожавших смертью». Но, наверное, меньше, чем могло бы занять, не будь у Хо Чжэнь дяди, работающего в полиции, и внушительного списка знакомых в центральной больнице.

После долгих размышлений Гань Юэ пришел к выводу, что, отслужив положенные два года, стоит попробовать вернуться в университет ради того, чтобы получить хоть какую-то профессию. Он представлял, как отреагируют Цзюй Си и Лай Чжи, да и другие его знакомые. Представлял, как будет волноваться Хунь Лан. Но так было нужно. Прежде всего для самого Гань Юэ – он и не собирался потом восстанавливать старые связи.

И, в конце концов, спустя три с половиной года после своего исчезновения в лесопарке в Лянси, Гань Юэ снова появился в университете.