Когда-то Гань Юэ был первым, кто отнесся к Хунь Лану, заклейменному словом «странный», как к обычному человеку.

Мать напрямую называла сына уродцем из-за его черт лица и слишком пронзительного взгляда угольно-черных глаз. И еще – ненормальным ребенком: «нормальные» дети, тем более мальчики, должны шуметь, беситься, а он был слишком спокойным. А еще «нормальные» мальчики не должны рисовать, ведь это бессмысленное занятие.

Но она не говорила, что «нормальные» матери не должны прикладываться к алкоголю, чтобы «снять стресс после работы», и каждые выходные приводить в дом нового мужчину. Не говорила, что они не должны предаваться… полупьяным любовным утехам, когда на соседней кровати пытается уснуть пятилетний ребенок. И при этом так талантливо играть «нормальную» мать перед окружающими, чтобы у тех не возникало претензий.

У Хунь Лана были еда и одежда. Он не голодал, не ходил в обносках и не жил в подобии сарая, дома его никто не бил. Но он видел, как мать почти каждый вечер пьет вино, становится добрее обычного и даже тянется приласкать его, а от самой остро тянет запахом алкоголя. Видел, как она с готовностью ложится под разных мужчин, забываясь и забывая о существовании сына, а наутро смотрит со слабым выражением вины на лице.

Хунь Лан как уехал из этого кошмара в шесть лет, когда во время ежегодного августовского обхода всех детей подходящего возраста у него обнаружили заклинательские способности, так ни разу и не возвращался. Школа в образовательном комплексе, как и колледж, как и университет, предоставляла общежитие абсолютно для всех заклинателей, даже для тех, кто был родом из Сяньчэна. Такой вариант его устраивал намного больше.

Мать, впрочем, не особенно пыталась вернуть.

В школе, однако, Хунь Лана считать «ненормальным» не перестали. Во-первых, он был довольно маленьким и слабым для своего возраста, ниже всех в классе. Во-вторых, его взгляд по-прежнему пугал, а черты лица были резкими и неаккуратными, без обычной детской припухлости, и он знал, что это… отталкивало. Потому что так говорила мать и потому что умел смотреться в зеркало. В-третьих, он ни с кем не играл, по большей части сидел в уголке и рисовал.

Этих пунктов хватило, чтобы его начали травить.

Ему писали слова, самыми безобидными из которых были «урод» и «малявка». Сначала на парте, – но учитель быстро заметил, и их оставили отмывать все после уроков, так что они переключились на обложки тетрадей. Хунь Лан превращал надписи в рисунки или закрывал другой обложкой, сделанной из двойного листка. И то и другое было запрещено, поэтому его все время наказывали. К счастью, мыть полы в кабинете или убираться в санузле не было для него чем-то смертельным.

Его тетради с рисунками рвали и топили в унитазе. Как и пачки талисманов. Его меч, – выданный из школьного фонда, потому что собственный он смог позволить себе купить только в пятнадцать лет на накопленные из социальных выплат деньги, – специально затупляли. Его обзывали, а когда стали чуть старше – избивали за школой. С соседями по комнате ему относительно повезло, они не участвовали в этом напрямую, но прекрасно знали, что он изгой, и потому… игнорировали.

Но Хунь Лан был хорошим учеником. Он усердно тренировался и не менее усердно осваивал школьную программу, в том числе то, что касалось заклинательства.

И со временем научился давать сдачи.

Нелюдимый волчонок, сорная трава, растущая сама по себе на краю обочины, – он отрастил колючки и обнажил клыки, и те, кого эти колючки и клыки ранили, благополучно отставали от него. Оказалось, что причинять боль с помощью темной ци довольно легко, и сделать это можно незаметно, не оставляя следов. В его классе больше не было темных заклинателей. Только трое светлых. А ни с кем из параллелей он не общался.

Для тех, кто делал ему плохо, Хунь Лан превращался в маленького монстра. Перед остальными изображал саму невинность, но к нему все равно относились настороженно. Учителя, другие работники школы, прохожие, кто угодно. Казалось, в самой его ауре было что-то такое, что указывало на ненормальность.

Даже когда Хунь Лан вытянулся и стал выше всех в классе, то продолжал выглядеть слишком худым и слабым для своего возраста. Иллюзорно худым и слабым, – но ведь далеко не каждый видел, как легко он управляется с тяжелым мечом. Пришлось мириться с навечно приклеившимися ярлыками.

Странный.

Демоненок.

Уродец.

Лет в семнадцать, когда он стал ходить на подготовительные курсы для поступления в университет, его стали навязчиво посещать мысли о том, чтобы… перестать существовать. Он был не нужен абсолютно никому, даже матери. Он не имел друзей, – только кучку людей, которые ненавидели его, но теперь трусливо поджимали хвосты, боясь подойти и навредить снова. Он не знал, чего хочет в жизни и куда собирается поступать.

Его существование явно было лишним.

А потом появился Гань Юэ. Сказал «ничего страшного» после того, как Хунь Лан уронил его на лестнице, споткнувшись. Он не хотел, правда не хотел, он старался лишний раз не контактировать с людьми, поэтому по-настоящему испугался. Гань Юэ поймал, защитил от удара, сам рассек локоть о ступеньку, но все равно широко улыбнулся в ответ на извинения и легонько потрепал по макушке. Спросил, как его зовут, и охотно представился сам.

Хунь Лану не нравилось, когда до него дотрагивались, но это прикосновение к волосам, мягкое и непринужденное, он запомнил, кажется, на всю оставшуюся жизнь.

Потом каждый раз при встрече Гань Юэ улыбался и приветливо махал ему рукой. Угощал в буфете булочками. Расспрашивал, как проходят подготовительные курсы, рассказывал о своей учебе, когда Хунь Лан осторожно задавал вопросы. Двое соседей Гань Юэ по комнате относились к Хунь Лану немного настороженно, но вроде бы без явного презрения. Даже иногда участвовали в разговорах.

Хунь Лан был шокирован. Казалось, перед ним взошло солнце, большое яркое солнце, впервые за семнадцать лет его никчемной, бесполезной, ненужной жизни. Он был кому-то интересен, кому-то не противен. И этот кто-то с ним разговаривал, как ни в чем не бывало излучал море света, в которое Хунь Лан мог погрузиться с головой. И даже не захлебнуться.

Собравшись с силами и потратив на этот поступок чуть ли не всю свою решимость, он подарил Гань Юэ рисунок, который тот принял с восторгом. Занятия на подготовительных курсах были не каждый день, но очередного Хунь Лан теперь ждал с нетерпением, потому что они становились возможностью встретиться с Гань Юэ.

Он передумал умирать.

Пятнадцатого марта, спустя почти полгода после той судьбоносной встречи, Хунь Лан сидел в холле университета со стаканчиком кофе из автомата и скетчбуком в руках и ждал обозначенного времени занятий – подготовительные курсы проходили после обеда. Он собирался снова немного поговорить с Гань Юэ и показать ему очередной набросок, который пытался закончить, пока еще не началась большая перемена. На этот раз – зимний пейзаж.

После звонка студенты шумной рекой хлынули вниз: кто-то в гардероб за верхней одеждой, чтобы добежать до ближайшего магазина, кто-то в буфет, чтобы успеть занять столики или место в бесконечной очереди. Хунь Лан, приткнувшись с краю одного из диванчиков, медленно допивал остатки кофе – до самого неразмешанного порошка на дне – и высматривал в толпе Гань Юэ.

Однако в буфет спустились только его друзья. Хунь Лан подождал еще минут пять, десять: может быть, Гань Юэ задержался в аудитории? Но первая волна студентов схлынула и растеклась каплями-людьми по разным концам холла, потом прокатилась вторая, из тех, кого, видимо, не отпустили вовремя преподаватели. А Гань Юэ так и не появился.

Странно. Он никогда не пропускал обед.

Хунь Лан выкинул в мусорное ведро опустевший стаканчик, аккуратно убрал скетчбук в сумку и просочился в буфет. Очередь уже немного рассосалась и не занимала половину пропитанного запахом выпечки помещения, так что он без труда отыскал столик, за которым расположились Цзюй Си и Лай Чжи. Всегда один и тот же. Они и Гань Юэ никогда не покупали университетскую еду, разве что иногда брали булочки и приносили с собой разноцветные контейнеры и собственные палочки.

– Привет, – неловко поздоровался Хунь Лан.

Цзюй Си, только-только приступивший к лапше, повернулся на голос. Лай Чжи лишь метнул быстрый взгляд, коротко кивнул и продолжил есть, неаккуратно стуча палочками о край контейнера. Хунь Лану показалось, что они оба выглядят какими-то нервными, и ему это… не понравилось.

– Привет, – отозвался Цзюй Си. – Если ты Юэ-гэ ищешь, то не спрашивай, мы сами не знаем, где он. Со вчерашнего дня на звонки не отвечает.

– А я тебе говорю, что знаем, – подал голос Лай Чжи. Вытер губы от соуса краешком салфетки, поправил упавшую на глаза прядь, которая выбилась из хвоста.

– Да с чего ты решил, что он именно домой поехал? – раздраженно дернув плечом, отозвался Цзюй Си.

– Я показывал тебе ту статью. Если он ее тоже видел, то не мог не сорваться. Это же Гань Юэ. Великий благодетель для всех и вся. Ты думаешь, если ему написать, что в его городе нечисть орудует, он в общаге спокойно сидеть станет?

Хунь Лану царапнули слух тон и выражения, которые Лай Чжи выбрал, чтобы говорить о Гань Юэ. Но, если вспомнить, это была почти обычная его манера общения, так что Хунь Лан решил не обращать внимания. Гораздо более важным казалось другое: то, что Гань Юэ куда-то пропал и что в его родном городе появились твари.

– Статье три дня, – возразил Цзюй Си. – Чего ж он раньше не уехал?

– А ты сам-то ее когда увидел? Не сегодня ли? Может, он как раз вчера прочитал, пока мы за продуктами ходили, – парировал Лай Чжи. – Дурак. И толку, что он туда рванул? Такие вещи нужно доверять взрослым опытным заклинателям.

– Ты что, думаешь, Юэ-гэ не справится, если возьмется за борьбу с тварями? – сощурившись, серьезно спросил Цзюй Си.

– А почему я не должен так думать? – поинтересовался в ответ Лай Чжи. – Любой может не справиться. Он только учится, он еще не заклинатель и способен совершить ошибку. Как и я, как и ты, как и кто угодно.

– Да Юэ-гэ даже сравнивать с нами нельзя, – распалился Цзюй Си. – Его уровень контроля ци…

– А ты, я смотрю, его в идеалы записал? – вдруг выплюнул Лай Чжи.

– Что ты несешь?! – вскинулся Цзюй Си.

Он дернулся вперед, стиснув челюсти и сжав кулаки, – на тыльной стороне ладоней отчетливее проступили вены. Хунь Лан понял, что о его присутствии просто забыли, – как, впрочем, и о присутствии всех остальных в буфете, – и медленно-медленно попятился назад, просачиваясь обратно в холл.

В принципе, больше информации ему не требовалось.

Хунь Лан чувствовал, как внутри разрастаются кристаллы льда, а дышать становится все тяжелее, потому что легкие тоже покрываются изнутри изморозью. Он быстро забрал куртку, накинул на плечи и вылетел из университета как ошпаренный. А оказавшись на непривычно пустом крыльце, часто-часто задышал, пытаясь хоть немного пустить в собственное тело кислород. Влажный холод снаружи не ощущался. Внутри его все равно копилось больше.

У Хунь Лана даже не было контактов Гань Юэ, чтобы убедиться в его безопасности. А этих двоих слишком сильно занимал спор друг с другом. Хунь Лан не мог ждать, пока они закончат и, наконец, догадаются, что надо или поехать следом, или хотя бы сообщить администрации. Потому что Гань Юэ казался отнюдь не тем человеком, которому свойственно исчезать ни с того ни с сего.

Все, что Хунь Лан мог сделать, – это сам пойти на автовокзал.

Разумеется, он пропустил занятия на подготовительных курсах. Не было времени писать объяснительные и отдавать их, кому нужно. Ничего, отработает. А наврать можно потом, мол, якобы был дома по семейным обстоятельствам, и даже предоставить документ, подделав почерк и подпись матери, как когда-то разрешение на междугородние поездки.

Как жаль, что восемнадцать ему вроде как уже было, но «официально» – только в июне, и этим самым разрешением все еще приходилось пользоваться, ведь на «бумажки» лунный календарь не распространяется.

А позвони матери кто, чтобы подтвердить, она все равно бы сказала, что Хунь Лан дома, даже если бы его там не было. Мать, кажется, в принципе не особенно обращала внимание на его наличие или отсутствие. Иногда Хунь Лан в этом смысле по-хорошему завидовал Гань Юэ и его дружной, комфортной, теплой, как создалось впечатление по рассказам, семье.

На автовокзале сказали, что «в Лянси сейчас вроде бы неспокойно». Хунь Лан согласно покивал, купил билет и сел почти в пустой автобус. Его разум уже был далеко отсюда, рвался за десятки километров от Сяньчэна, гораздо быстрее, чем мог двигаться транспорт. Хунь Лан, кажется, превратил губы в кровавое месиво, пока ехал, настолько сильно искусал их.

В Лянси он ощутил точечные скопления темной ци, достаточно сильные, чтобы чувствовать их даже на расстоянии от источника. У кого-то из местных спросил, где находится особняк семьи Гань, и ему довольно охотно подсказали адрес. Но, увы, не дорогу. Пришлось воспользоваться навигатором.

В любое другое время особняк, находившийся немного в отдалении от города и окруженный небольшим лесопарком, потряс бы Хунь Лана своим масштабом. Но он был как на иголках. И даже не задумывался, как будет объясняться, если Гань Юэ или его родители откроют дверь и окажется, что все в порядке. Хунь Лана почти трясло от тревоги и предчувствия, тем более в дороге он нашел, похоже, ту статью, о которой говорил Лай Чжи.

Ничего хорошего в ней не было. Абсолютно ничего хорошего.

Дверь оказалась открыта, – когда Хунь Лан постучал, она просто отворилась под его рукой. Внутри, в неосвещенном просторном коридоре, отделанном темным деревом, было тихо. Безумно тихо. Как не должно быть ни в одном нормальном доме и ни в одной нормальной семье после полудня. Особенно, если дверь не заперта.

И очень сильно пахло кровью и… гнилью? Хунь Лан сначала подумал, что ему показалось, но принюхался, вдохнул глубже – и на мгновение почувствовал, как съеденный в автобусе безвкусный зерновой батончик пытается вернуться вверх по пищеводу. Усилием воли Хунь Лан сглотнул, ощущая металлический привкус на языке. Сердце заполошно забилось в груди, – казалось, он мог сплюнуть его себе прямо под ноги.

– Юэ-гэ? Гань-сяньшэн? Гань-фужэнь[72]? – позвал Хунь Лан. – Добрый день?..

Никто не откликнулся.

В доме стояла все та же мертвая тишина.

Хунь Лан, поспорив с собственной совестью около минуты, решился пройти дальше. Что-то было не так. Что-то определенно было не так, и он не мог оставаться на пороге. Одну за другой приоткрывая двери влажными, похолодевшими пальцами, Хунь Лан мысленно извинялся перед господином и госпожой Гань за вторжение. Наверное, они бы простили его. Сам Гань Юэ точно простил бы.

В кухне и в большом помещении, которое Хунь Лан идентифицировал как гостиную, никого не было. Но в третьей комнате – очевидно, спальне – он застал зрелище, которое заставило его зажать руками рот, чтобы не закричать.

Хунь Лан много всего видел в жизни. Ему нравились фильмы ужасов, он регулярно смотрел видеоролики о том, как заклинатели убивают самых разных тварей, многие из которых выглядели так, словно создавались не природой, а пьяным воспаленным разумом в горячечном бреду при температуре сорок. Но то, что Хунь Лан увидел, выглядело гораздо страшнее.

На кровати, залитой кровью, лежали мужчина и женщина. Все, кроме их лиц, было искромсано, изрублено на куски до самых костей, желто, мерзко видневшихся в месиве плоти. Пол тоже был в крови, брызги прерывистыми росчерками окропляли стены и остальную мебель, – словно огромный дикий зверь устроил здесь бойню. А у шкафа, сжавшись в комок и пряча голову в коленях, сидел Гань Юэ. И его одежда, его руки были испачканы красно-бурым.

– Юэ-гэ? – дрогнувшим голосом снова позвал Хунь Лан, осторожно делая шаг вперед.

И не успел понять, что произошло.

Светлый силуэт, вихрем взметнувшись вверх, в мгновение ока взмахнул мечом. Вспышкой боли пропороло кожу на лбу. Хунь Лан отшатнулся – и увидел безумный, отсутствующий взгляд сквозь пространство, словно Гань Юэ, стоя с вытянутым в руке оружием, смотрел не на него, а на кого-то другого.

– Убирайся отсюда! – в этом крике было столько боли, ярости и отчаяния, что у Хунь Лана стиснуло клещами сердце.

– Юэ-гэ, это же я… – тихо проговорил он, подняв раскрытые ладони.

– Не смей! Ты не заставишь меня больше никого убить!

От очередного выпада Хунь Лан уклонился. Если бы не успел – ему либо рассекло бы пополам голову, либо перерезало бы шею. Пятясь, спотыкаясь, он едва не вывалился из комнаты, запнулся о порог, упал на четвереньки. Гань Юэ тут же обмяк тряпичной куклой и снова осел на пол, сломанный, с пустыми, тусклыми, выцветшими глазами. Рука, сжимавшая меч, безвольно опустилась.

– Ты… не заставишь меня…

И замер, снова будто не видя Хунь Лана, хотя они были прямо напротив друг друга, только один – в коридоре, а другой – в комнате. Гань Юэ стал медленно-медленно, бессмысленно раскачиваться вперед-назад, глядя в одну точку, и губы его двигались, но с них не срывалось ни звука. Вокруг него заметно сгущалась темная ци.

Лицо и глаза Хунь Лана заливала кровь, боль пульсацией била под самую кость, расплескивалась звенящей мутью по голове. Дрожа всем телом, едва перебирая ватными руками и ногами, он отполз и спрятался у лестницы, в темной нише, где по верху тоненькой ниткой тянулась неубранная паутина. Он не понимал, то ли кружится голова, то ли переворачивается с ног на голову мир, сломанным, растрескавшимся калейдоскопом меняющий-меняющий-меняющий грани.

Хунь Лан не мог поверить. Перед ним словно только что стояла обезумевшая тень человека, которого он знал. И столько крови было в комнате, столько ярости в невидящем взгляде, и такая невыносимая концентрация темной ци, и брошенные слова «не заставишь больше никого убить».

Это ведь не мог сделать сам Гань Юэ?

Не мог же?..

Сердце рвано толкалось в груди, слишком больно и быстро. Хунь Лан подтянул ноги, сел в позу для медитации. Он очень хотел вернуться к Гань Юэ, но пока, в таком состоянии, попросту не мог. Снова попал бы под лезвие, скорее всего, уже не так легко отделавшись. Надо было хоть немного подлечить себя. И настроиться на то, что придется использовать против Гань Юэ духовные силы.

Как против… нечисти.

Хунь Лан мысленно ударил себя по губам за кощунственное сравнение. Закрыл глаза. В спальне снова была тишина. Только изредка доносились слабые-слабые всхлипы, кромсавшие грудную клетку похуже меча. Пришлось, стиснув зубы, отсечь от себя окружающие звуки и сосредоточиться на пульсирующей боли.

Неизвестно, сколько прошло времени, пока Хунь Лан плавал в полузабытьи, перемешанном с попытками исцелиться, но в какой-то момент даже сквозь воздвигнутый воображаемый купол он вдруг услышал стук во входную дверь. И резко распахнул глаза, выныривая из медитации. Внутри что-то провалилось, взметнулся ледяной волной страх.

Кто-то еще пришел к Гань Юэ. Кто-то, кто явно не должен знать о присутствии в доме раненого Хунь Лана.

Нужно было быстро спрятаться в другом месте: к нише вела отчетливая цепочка капель крови. Рана слегка затянулась, новых следов остаться не должно было. И немного вернулись силы. Выкатившись из ниши, Хунь Лан стремительно проскользнул в ближайшую к лестнице комнату – кухню – сел на корточки и замер, глядя в щель между приоткрытой дверью и косяком. Отсюда очень хорошо был виден вход.

Стук повторился, на этот раз громче. Хунь Лан смутно вспомнил, что машинально затворил за собой дверь, но все равно хватило бы небольшого усилия, чтобы она снова открылась. Так, видимо, и произошло. В дом медленно, молча вошли друзья Гань Юэ, растрепанные и в небрежно расстегнутых куртках, держа ладони на рукоятях мечей. И следом за ними – ректор. Ровной, выверенной походкой.

Хунь Лан до этого дня знал только его имя – Мянь Шэнь[73]. И пару раз видел в профориентационных роликах. Теперь же исподтишка узрел воочию: высокого статного мужчину с абсолютно бесстрастным лицом, с длинными волосами, убранными по старинной традиции в небольшой пучок на затылке, в начищенных ботинках, светло-сером костюме и таком же пальто. Великий заклинатель, сошедший с картинок, не иначе.

Хунь Лану он не понравился. Толком непонятно, чем именно, но…

– Боги, чем так сильно пахнет? – поморщился Цзюй Си.

– Кровью и плотью. Вам, прошедшим свою первую практику, следует знать, – сухо отозвался ректор. И, не дав шанса ответить, двинулся в сторону спальни. – Идите за мной. Оружие наготове.

Почти сразу же Хунь Лан потерял их из виду: спальня находилась в конце коридора, и для большего обзора ему пришлось бы выглянуть наружу. Сейчас делать это было опасно. Он замер, пытаясь даже дышать через раз, и прислушался.

Хотя все равно не получилось бы пропустить ошеломленные возгласы и срывающийся выкрик, непонятно кому из друзей Гань Юэ принадлежащий:

– Твою мать, какого демона здесь произошло?! Юэ-гэ?! Юэ-гэ, что за?..

– Нет. Не приближайтесь к нему, – голос ректора прозвучал раскатисто, в приказном тоне. – Он не в себе и может вам навредить.

– В смысле навредить? – кажется, говорил Цзюй Си. – Это же Гань Юэ, он ведь…

– Делайте, как я сказал. Встаньте за моей спиной.

«Я тоже думал, что Юэ-гэ на такое не способен», – горько пронеслось в голове Хунь Лана. Из спальни послышались шорохи и тонкий пронзительный всхлип, волна светлой ци прокатилась настолько широко, что задела Хунь Лана, и рана на лбу снова запульсировала. Что ректор делал с Гань Юэ? Зачем использовал такое мощное воздействие?

Под ложечкой нехорошо заныло.

– Не трогайте… я… убил… – голос был настолько тихим, что Хунь Лан едва различал слова.

– Чего?! – на этот раз было понятно, что восклицание принадлежит Лай Чжи. – Да быть этого не может!

– Не может. Это и не он, человек не сумел бы сделать подобного, – проговорил Мянь Шэнь. – Разум вашего друга сейчас расколот и затуманен тварью, он не отличает реальность от иллюзий, которые ему внушили. Мне нужно поработать с его меридианами.

В одно мгновение у Хунь Лана отлегло от сердца – Гань Юэ никого не убивал, он не виноват! – и тут же перехватило спазмом горло. Как именно ректор собрался «поработать с меридианами»?

Хунь Лан все-таки осторожно выглянул из кухни. Если очень быстро перебежать, то можно было спрятаться за расписной ширмой слева от спальни и хотя бы относительно увидеть, что происходит. Прежде он не выбрал это место потому, что оно слишком хорошо просматривалось со стороны входной двери. Но теперь был смысл рискнуть.

Никогда в жизни Хунь Лан еще не перемещался так стремительно и так бесшумно. Скользнув за ширму, сжавшись в углу и закрыв рот ладонью, чтобы не было слышно громкого дыхания, он посмотрел в промежуток между полотнами – и как раз увидел момент, когда Мянь Шэнь, присев, положил ладони на запястья обмякшего, неподвижного Гань Юэ. И резко дернул вверх и на себя, вынудив вскрикнуть, а потом тихонько-тихонько заскулить от боли.

Хунь Лан закусил губу и заставил себя не высовываться.

Наверное, так было надо. Наверное, Мянь Шэнь знал, что делает. Хунь Лан боялся, что ему придется совершить нечто более грубое, но ректор, вроде бы… не причинил вреда.

Гань Юэ свернулся клубком, беспомощный, хрупкий, изломанный, босой и в окровавленной пижаме, волосы разметались спутанной копной по полу. Мянь Шэнь с непроницаемым выражением лица встал и оправил подол пальто. Лай Чжи и Цзюй Си, оцепеневшие и растерянные, молча жались к дверному проему, а Хунь Лан чувствовал, как у него внутри все раскалывается на мелкие-мелкие куски.

Происходящее казалось кошмарным сном. Мертвые, изрубленные родители Гань Юэ, он сам, съежившийся в бессильный комок, его друзья и ректор, стоящие посреди этого безумия. Только боль, все еще грызущая рассеченный лезвием меча лоб, давала понять, что проснуться можно даже не мечтать.

– Присмотрите за ним, но не пытайтесь касаться или разговаривать. Мое воздействие не смогло успокоить его до конца, тем более меридианы уже повреждены, – велел Мянь Шэнь. – Я должен разобраться, что за нечисть здесь поселилась.

– Да, Мянь-лаоши, – слабым эхом отозвались друзья Гань Юэ.

Когда Мянь Шэнь серой стремительной тенью шагал к выходу, Хунь Лан мысленно взмолился всем возможным богам, в которых не особенно верил, чтобы тому не пришло в голову обернуться.

Несуществующие боги его услышали.

Хунь Лан чувствовал себя разбитым. Потрепанным, как плюшевая игрушка, которую истерзала зубами собака. Он никогда не думал, что можно чувствовать себя разбитым из-за состояния другого человека. Но сидел там, где его быть не должно, смотрел на то, что ему видеть не положено, и ощущал себя так, будто у него рушился мир. А не у Гань Юэ.

– Эй, – послышался тихий надломленный голос Лай Чжи, – тебе сказали не трогать его.

– Ты издеваешься? – отозвался Цзюй Си, но протянутую было руку отдернул и выпрямился. – Он в таком состоянии, а я просто рядом стоять и наблюдать должен?

– Я… я тоже хочу что-то сделать. Но мы не знаем, насколько это опасно для него же, – Лай Чжи прерывисто вздохнул. Осторожно сел рядом с Гань Юэ, не прикасаясь к нему. – Юэ-гэ, Юэ-гэ, какой же ты дурак… Ну какого демона тебе приспичило уехать, никого не предупредив?

Фигура Гань Юэ дрогнула. Хунь Лан, не отрываясь, смотрел, как он шарнирно приподнимается с пола. Тянется к рукояти меча, смыкает вокруг нее пальцы. Его спина была выгнута дугой, волосы закрывали лицо, кончиками подметая пол. Он казался диковинной тварью, влезшей в человеческую кожу, но Хунь Лан точно чувствовал, что сейчас никакой твари нет, даже если она успела здесь побывать. Только не выдержавший, хрусталем разбившийся от потрясения и густой темной ци рассудок.

– Юэ-гэ? Все нормально? – встревоженно спросил Цзюй Си. – Ты слышишь меня?

Полувсхлип-полустон, который Гань Юэ издал в ответ, звучал не по-человечески.

А потом все повторилось.

Гань Юэ, вскочив на ноги, взмахнул мечом. Стремительно, резко, отточенно. Цзюй Си упал, схватившись за руку, пропоротая куртка моментально окрасилась кровью. Гань Юэ обрушил меч вниз, только чудом не задев своего друга снова, – лезвие впечаталось в пол, вошло в доски почти наполовину. Он попытался дернуть его обратно, но красно-бурые пальцы только соскользнули с рукояти.

– Ты что творишь?! – вскрикнул Лай Чжи.

Подняться на ноги он не успел.

Его тут же поглотила мощная вспышка ци.

Гань Юэ взвыл раненым зверем, прижав руки к груди, как будто использование духовных сил стоило ему огромной боли. Его друзья теперь лежали у босых ног без сознания, – но, хотелось верить, живые. Хунь Лан застыл, все тело окаменело, воздух показался вязким клеем, в котором невозможно ни двигаться, ни дышать. Ощущение нереальности происходящего, поврежденного кинофильма со сгоревшей пленкой, опутало пронзительным холодом с ног до головы.

Несколько мгновений светлая окровавленная фигура, шатаясь, стояла почти неподвижно, – Хунь Лан за все это время не сделал ни единого вдоха. А потом вдруг Гань Юэ беззвучно сорвался с места и пулей вылетел на улицу.

Хунь Лан, уже не думая о том, заметят ли его, бросился следом.