Разумеется, Хунь Лан замечает, что тот первокурсник, новый сосед Гань Юэ по комнате в общежитии, подозрительно прошмыгнул из крайнего хода, ведущего к преподавательской пещере. Но ему не важно, кто, куда и зачем ходит, пока этот «кто» – не Гань Юэ.

Хунь Лану уже второй день кажется, что понятие очередности дежурства либо не было изобретено человечеством, либо кануло в небытие в тот момент, когда он появился на нынешней практике.

С другой стороны, больше никому с четвертого курса он готовить бы не доверил. Поставить Хэй Яня – значит лишиться половины еды, что благополучно окажется в его бездонном желудке еще до того, как будет готова. Поставить Цин Е – лишиться еды в целом. Особенно смертоносно, если эти двое окажутся вместе, а они окажутся, потому что почти никогда не ходят порознь.

Про еще пятерых, которые даже не понимают, как открыть консервную банку и что рис надо промывать перед готовкой, Хунь Лан молчит. Осознав их навыки еще в первый день, он попросил их около котла не появляться. Максимум приносить нужные продукты и исчезать в своих комнатах. Как и Хэй Яня с Цин Е. Ему хватило вчерашнего обеда, когда одного приходилось периодически бить по рукам, а второго – воспринимать как часть обстановки.

С Цзюэ Мином комфортно работать в паре. По крайней мере, он знает, что делает. Еще один относительно приемлемый вариант, открывшийся Хунь Лану сегодня, – Гэ Лю[70], сестра одного из аспирантов физического факультета. Почему-то, как Хунь Лан давно заметил, в Сяньчэне повсюду кто-то чей-то брат, сестра, сын, дочь и далее по списку. Мир заклинателей слишком тесен.

Гэ Лю немного странная и постоянно носит медицинскую маску, но руки у нее растут из правильного места. Так что, очевидно, только они втроем могут заниматься готовкой без последующих жертв среди остальных студентов. И, видимо, «основой» останется Хунь Лан, а Гэ Лю и Цзюэ Мин будут меняться по дням.

Осознав это, Хунь Лан мысленно испускает тяжелый вздох.

Он хорошо готовит, пришлось научиться, но ненавидит это делать. Плюс в том, что в случае походной еды достаточно хотя бы уровня «приемлемо», ведь никто и не ждет, что она будет безумно вкусной.

Гэ Лю предлагает сегодня добавить к рису консервированную фасоль, чтобы растянуть запасы мяса на всю практику и в последние дни не есть пустую кашу или пустую лапшу. Хунь Лан находит это предложение весьма практичным. К тому же так быстрее, а Цю Вэй дал им всего час на готовку. Хорошо, что люди хотя бы изобрели дешевый чай в пакетиках, который можно закупать целыми коробками, и не нужно еще и пытаться заварить листовой.

В середине процесса у Хунь Лана пиликает звуком входящего сообщения телефон в кармане куртки. Гэ Лю следит за готовящейся едой, он в состоянии отвлечься, но… кто это может быть? У Хунь Лана не так много людей, которые способны что-то написать ему, и, если вдруг о его существовании внезапно не вспомнила мать, они все находятся здесь. Кроме…

Фэй Чжао.

Это он и есть.

Фэй Чжао 02:27 pm

Приветик, Лан-гэ! Скучаешь там по мне?

Если ты вдруг думал, что я тут все, спешу разочаровать, я нет. О, и Мэй-гэ тоже, хотя мы в разных палатах, и это УЖАСНО.

А-Лэю и а-Лянь я уже написал, родителям тоже, с янфу мы много поболтали, так что решил порадовать еще любимого соседа по комнате.

Хунь Лан коротко хмыкает, закатив глаза. Не то чтобы он сильно волновался за судьбу Фэй Чжао, но некоторое облегчение от свалившегося на него потока информации все равно чувствует. Без этого неугомонного сумасшедшего жизнь уже кажется скучной.

Хунь Лан 02:28 pm

Вижу, ты в полном порядке.

Фэй Чжао 02:28 pm

Вообще-то, я только недавно очнулся, у меня жутко кружится голова, и я не могу держать ничего тяжелее перышка, так что набираю сообщения через голосового помощника. Ну, чтобы тебе не пришлось грузить голосовые, я знаю, они там в пещерах грузятся буквально вечность.

Но это не страшно.

Какая прелесть, что он сам ставит знаки препинания.

Хунь Лан 02:29 pm

Кто дал тебе телефон, если ты только очнулся?

Фэй Чжао 02:29 pm

Медсестра.

Я покорил ее своим очарованием. Ты же знаешь, я умею это делать.

Фэй Чжао 02:30 pm

Ладно, уверен, что Цю Вэй вас там гоняет по полной программе, так что не буду отвлекать. Но если мне будет очень сильно скучно, не удивляйся.

И удачи!

Хунь Лан в ответ желает ему скорейшего выздоровления и с полуулыбкой на губах возвращается к готовке.

От их сегодняшнего кулинарного решения явно не все в восторге, но здесь другие правила. Главное из которых звучит как «ешь, что дают». Этому правилу следует даже Цю Вэй, хотя, зная его характер, Хунь Лан предположил бы, что он будет первым, от кого стоит ждать негативной реакции. Но нет. Цю Вэй спокойно забирает еду и уходит с ней в преподавательскую пещеру. В общем зале он не ест, и, наверное, это… логично.

Первокурсников оттесняют в конец очереди, и после Гань Юэ, с улыбкой принимающего свою порцию, идет один… субъект. Имени его Хунь Лан пока не знает, как и имен половины других первокурсников-заклинателей. Но помнит, что он еще вчера кривился, словно ему в тарелку помои накладывают. Сегодня его лицо и вовсе приобретает такое выражение, будто Хунь Лан зачерпнул не риса с фасолью, а отборного дерьма.

– Что это за дрянь? – презрительно спрашивает субъект.

– Еда, – бесстрастно отвечает Хунь Лан. Гэ Лю безмолвствует, и выражение ее лица толком нельзя понять из-за маски.

– Что-то мало похоже на еду. У вас руки из того места растут?

Стоящие в очереди за ним заинтересованно вытягивают шеи. Те, кто уже расселся по бревнам вокруг костра, тоже навостряют уши. Лю Лэй, устроившийся с Цзюэ Мином где-то сзади, даже привстает немного, чтобы рассмотреть получше. Хунь Лан бросает на него короткий взгляд, потом снова смотрит на первокурсника и холодно улыбается, крайне заинтересованный человеком, который оказался настолько бесстрашным или бессмертным, чтобы говорить с ним в подобном тоне.

Даже Фэй Чжао подобного себе не позволял.

– Если не хочешь есть – верни порцию в котел, – говорит Хунь Лан, сощуривая глаза, – и она достанется тому, кому нужна.

На первокурсника не действует.

То, что он делает в следующий момент, можно приравнять к самоубийству. Выдержав направленный на него острый взгляд, растягивает губы в мерзкой ухмылке – и делает взмах рукой, которой держит тарелку.

Часть порции оказывается в котле. А часть – на лице и куртке Хунь Лана, на его бандане, волосах, каплями даже на ресницах. На Гэ Лю ничего не попадает: она успевает шагнуть ему за спину. По общему залу проносится громкий выдох – и тут же затихает, глохнет, растворяясь во всеобщем испуганном безмолвии, которое на первокурсника не распространяется: он оглядывается, кажется, удивленный и явно неудовлетворенный такой слабой реакцией.

Значит, бессмертный.

– А-Лан! – подскакивает Гань Юэ. И собирается броситься к нему.

Хунь Лан останавливает его небрежным движением руки:

– Все в порядке, а-Юэ.

Кожу не обжигает. По крайней мере, несильно: они сняли котел с огня, прежде чем раздавать еду, так что она успела немного остыть. Хунь Лан невозмутимо медленно смахивает часть риса и фасоли с лица и челки. Смотрит пристально и холодно. Он не зол, скорее, его раздирает любопытство, до чего это все дойдет. Первокурсник теряется: он явно не такого ожидал. Может быть, смеха. Или одобрительных возгласов. Но не дождался. Его глаза начинают бегать. Какое чудное зрелище!

– Тебе конец, – раздается громким шепотом в повисшей тишине. Кажется, это произносит Лю Лэй.

– Он прав, – усмехается Хунь Лан. – Тебе никогда не говорили, что не стоит трогать того самого студента с отделения темных заклинателей, у которого «вечно на голове что-то повязано»? Вроде бы так обычно формулируют.

Вот теперь первокурсник выглядит так, словно перед ним за секунду пронеслась вся жизнь. У него выступает испарина, зрачки в огромных глазах похожи на две дрожащие кляксы. Хунь Лан издает короткий легкий смешок, не отводя взгляд, – и от этого звука первокурсник дергается как от раската грома.

Кажется, до него дошло.

– Ты… т-так это т-ты?! – он резко начинает заикаться.

– А что, не похож?

Хунь Лан демонстративно показывает на свою бандану. Первокурсник пятится, врезаясь в человека позади себя в очереди, дергается в панике, пытается сорваться с места, чтобы сбежать. Хунь Лан, быстро собрав ци на пальцах, резко вскидывает руку.

Горло. Самая уязвимая часть тела.

Первокурсник хватается за шею, хрипит, пытаясь вдохнуть, – в абсолютной тишине, повисшей в общем зале. Хунь Лан чуть ослабляет давление, позволяя ему это сделать, создавая иллюзию облегчения, а потом рывком усиливает его вновь. И так несколько раз. Еще минуту назад такой наглый первокурсник, не способный теперь произнести и слова, оседает на колени и беззвучно, по-рыбьи открывает рот, а взгляд полон ужаса и мольбы.

Еще один незнакомый первокурсник – и, кажется, близкий к самоубийству – бросается на Хунь Лана сбоку, видимо, пытаясь помочь своему дружку. Но оказывается отброшен легким взмахом другой руки. Наивные. Ему необязательно даже поворачивать голову, чтобы почувствовать и отбиться.

Подонки во все времена считают себя крутыми и опасными, когда думают, что перед ними тот, кто не может дать сдачи, и резко превращаются в до смерти перепуганных ягнят, когда встречаются с теми, кто сильнее их.

Таких надо обязательно ставить на место.

Таким надо демонстрировать силу.

И всем остальным тоже, чтобы лишний раз помнили: его трогать нельзя, он слишком опасен.

Махнув рукой, Хунь Лан легко разрывает нити контроля. Хватит всего нескольких секунд. Первокурсник кашляет, на его шее остаются красные следы, словно ему и правда пережимали горло удавкой. Хунь Лан мог бы сделать что-то другое, но было бы не столь эффектно и показательно.

– Не попадайся мне на глаза, – бросает он небрежно.

Наглец судорожно кивает и все-таки убегает в сторону жилых пещер, несколько раз спотыкаясь и рискуя растянуться на каменном полу.

Хунь Лан накладывает порцию себе, забирает тарелку и оставляет дальнейшую раздачу еды на Гэ Лю: кроме необходимости отчистить куртку и лицо, а также сменить бандану, ему в целом нужно уйти после столь яркой демонстрации собственной силы. Чтобы не усугублять еще больше атмосферу. Поэтому ленивой расслабленной походкой он пересекает общий зал и скрывается в проходе, ведущем к их с Гань Юэ пещере.

Только сам Хунь Лан знает, сколько усилий было потрачено, чтобы эта самая ленивая расслабленная походка и ледяная невозмутимость стали для него привычными.

Примерно три с половиной года назад один юноша из выпускного класса начал вдруг повязывать бандану, а потом еще и отрастил волосы и стал носить берцы и кожаную куртку. Изменившись, он моментально обрел славу на всю школу, а потом и на весь университет: из-за узнаваемого стиля одежды, из-за того, что знал все обо всем, появлялся незаметно, распространяя пугающую ауру непоколебимого спокойствия, и бесшумно исчезал, а еще великолепно управлял темной ци.

Скоро все усвоили, что трогать его не стоит. Лучшее, что можно получить при неудачной встрече с ним, – прожигающий до костей взгляд. В худшем случае он, даже не разозлившись и не приложив усилий, непринужденно обратит жизнь человека, посягнувшего на его спокойствие, в кошмар наяву.

В ярости – в настоящей, разрушительной ярости – Хунь Лана видели лишь однажды.

Вызвавший ее человек в университете больше не учится.

А дело в том, что однажды юноша усвоил раз и навсегда: только сильные могут бороться с реальностью. По-другому это не работает. Создавать и взращивать нынешний образ ему пришлось весьма тщательно, но в итоге сработало: его боятся, его уважают, к нему не рискуют подходить близко, а слава бежит впереди и передается из уст в уста, но мимо того первокурсника, видимо, промчалась слишком быстро.

И он уверен, что сможет защитить и себя, и тех, кого должен.

Достоин ли был Хунь Лан этого образа и мог ли выбирать его, чтобы заменить себя прежнего и исчезнуть навсегда, он до сих пор не знает. Он хотел бы услышать мнение одного, всего одного человека, но ни за что в жизни не решится спросить его.

Хунь Лан вытаскивает из рюкзака пачки влажных и сухих салфеток. И одну из запасных бандан. В отличие от плотного материала куртки, который легко чистится, банданы у него все из тонкого шелка, и, чтобы убрать грязь с испачканной, нужно либо стирать, либо использовать талисман. Практичнее будет выбрать первый вариант – и заменить чистой. Без зеркала, конечно, проблематично, но ничего.

Он как раз снимает бандану и откладывает в сторону, когда слышит торопливые шаги у входа в пещеру и обеспокоенное:

– А-Лан, все в порядке?

Тело прошивает волной паники. Хунь Лан застывает, напрягая плечи и слишком отчетливо ощущая короткие судорожные удары сердца. Гань Юэ. Как же не вовремя. Если бы он появился еще спустя минуту или даже две, если бы Хунь Лан успел очистить хотя бы лоб и снова закрыть его тканью…

– В порядке, – отзывается Хунь Лан, вставая на ноги, но не поворачиваясь. Легко спрашивает: – Разве ты успел пообедать?

– А-Лан, – серьезно произносит Гань Юэ, обрывая попытку перевести тему. И делает осторожный шаг ближе, потом еще один, неумолимо сокращая расстояние между ними. – Посмотри на меня, пожалуйста.

– Нет!

Гань Юэ после этого восклицания с испуганным выдохом застывает на полушаге за его спиной, почти успев подойти вплотную. Хунь Лан мысленно дает себе пощечину: слишком резко ответил, не надо было так. Он закрывает ладонью и волосами большую часть лица и чуть поворачивается, чтобы Гань Юэ мог видеть в лучшем случае краешек его левого глаза.

– Не стоит, а-Юэ, – говорит уже спокойнее и тише. – Тебе не надо видеть столь уродливые вещи.

– А-Лан, не пугай меня, – в голосе Гань Юэ тревога, и Хунь Лана опаляет стыдом. Он не должен вызывать эту тревогу. – Тебя обожгло? Что ты пытаешься спрятать?

Хунь Лан мотает головой:

– Просто… старый шрам.

Гань Юэ, поджав губы, вдруг делает еще один решительный шаг. Хунь Лан цепенеет. Даже при всем жгучем желании он не смог бы ни сдвинуться с места, ни как-то помешать. Гань Юэ обходит его, чтобы оказаться напротив, серьезный и взволнованный, и Хунь Лан чувствует, как начинает дрожать рука, которой он закрывает лоб.

– Покажи мне, – мягко просит Гань Юэ. – Что бы там ни было, уверен, я видел вещи и похуже.

О, конечно же. Хунь Лан более чем в курсе, что именно видел Гань Юэ в своей жизни, хотя сам Гань Юэ об этом пока и не догадывается, потому что он так захотел. Но если посмотрит на шрам…

Гань Юэ осторожно протягивает руку, накрывая его дрожащую ладонь. Хунь Лану кажется, что все кости в теле в то же мгновение расплавились. И мышцы тоже. Что весь он, как древний свиток из архива, сейчас рассыплется от любого неосторожного прикосновения. Гань Юэ на первый взгляд кажется человеком хрупким и нежным, но как раз мягкость, за которой предательски скрывается решительная настойчивость, заставляет Хунь Лана подчиниться аккуратному жесту, которым Гань Юэ пытается отодвинуть его руку.

Единственный человек, которому Хунь Лан не может возразить.

Единственный, кто увидит шрам. Кроме врачей. Ведь Хунь Лан даже спит в повязке, только более мягкой и удобной.

– А-Лан, я не съем тебя. И даже не укушу, – с улыбкой произносит Гань Юэ. – Расслабься. Ты весь дрожишь.

Как, скажите на милость, он должен расслабиться?

Плечи напрягаются еще больше, когда Гань Юэ отводит его ладонь в сторону и вниз. Когда отодвигает пряди волос, не прикасаясь к коже. Его глаза распахиваются чуть шире, и Хунь Лан готов сквозь землю провалиться, потому что знает, что видит Гань Юэ. Глубокий неровный шрам наискось через весь лоб, который он не стал убирать, потому что должен помнить. Даже если прячет от других.

Хунь Лан ждет какой угодно реакции. Страха. Отвращения. Узнавания, в конце концов. И застывает, превращается в камень, в античное изваяние, когда Гань Юэ бережно проводит подушечками пальцев прямо по шраму.

– А-Юэ… – вырывается из горла хрипло и слабо.

– Он вовсе не такой ужасный, как ты думаешь, – заверяет Гань Юэ. – Я видел хуже.

Он хмурится, разглядывая шрам. Его пальцы замирают у правого виска, и Хунь Лан сосредоточивается на этом почти неуловимом ощущении, стараясь оставаться спокойным и невозмутимым внешне, пока сердце колотится в груди. Он чувствует себя так глупо, так уязвимо, когда шрам не закрыт тканью, а одежда, волосы и лицо до сих пор заляпаны остатками еды.

– Хунь Лан, – вдруг тихо произносит Гань Юэ. И смотрит прямо ему в глаза. – Скажи, как давно ты знаешь меня?

– Почему ты спрашиваешь? – легко уточняет Хунь Лан.

А у самого пересыхает во рту.

Он догадался? Он вспомнил?

Гань Юэ мнется несколько мгновений, прежде чем ответить. Убирает руку, неловко сцепляет пальцы в замок перед собой. Опускает взгляд, становясь похожим на нашкодившего котенка. Хунь Лан нашел бы это крайне милым. В любое другое время. Когда не ждал бы ответа, умирая с каждой секундой.

– Я видел рисунки в твоем скетчбуке, – признается Гань Юэ. – Случайно, правда! Я хотел взять свои вещи и нечаянно уронил его, и… Там, в самом начале, ты нарисовал меня с длинными волосами. И с заколкой, которую я носил… очень давно. Это была особенная заколка. Ее делали на заказ для меня.

Хунь Лан невольно оглядывается на скетчбук, который лежит в нише поверх спального мешка. После череды событий Гань Юэ будто испарился из мира, канул в небытие, никто не знал, где он и что с ним. Но этот человек когда-то показал Хунь Лану, что мир не так плох, как ему всегда казалось. Хунь Лан не имел права забывать Гань Юэ и был уверен, что рано или поздно все равно найдет его. Случайно или намеренно – не столь важно.

В итоге так и случилось.

– И мне… интересно, – продолжает Гань Юэ. – Моя память – крайне забавная вещь. Я почти ничего не помню за последние несколько лет, потому что… ну, они были не лучшими в моей жизни, – он грустно улыбается. – И я бы очень расстроился, будь мы уже знакомы, а я забыл. Мне уже казалось раньше, что я увидел в тебе одного своего старого друга. Но я ошибся. Жаль.

Хунь Лан медленно моргает. Гань Юэ вспомнил, но не узнал. Видимо, еще тогда, во время приемной кампании, когда спросил про имя. Хунь Лану удалось его запутать.

Но неужели шрам… ни о чем не говорит ему? Неужели настолько можно забыть прошлое, настолько стереть из памяти какие-то события? И это значит, что Хунь Лан может снова соврать, не раскрыв правды, но…

Подумав несколько мгновений, он решает осуществить одну довольно отчаянную вещь. Медленно делает шаг назад под растерянным взглядом Гань Юэ, который явно ждал ответа, а получил только не вполне понятные телодвижения. И с полуулыбкой интересуется:

– А-Юэ, скажи, ты ведь ожидал увидеть другие иероглифы в ответ на вопрос, который задал мне, когда подавал документы, верно?

Гань Юэ хмурится и сжимает пальцами подол короткой куртки. У него это частая привычка, когда нервничает, думает или испытывает сильные эмоции. Она ничуть не изменилась за годы. А потом, резко распахнув глаза, Гань Юэ вдруг кулаком несильно бьет Хунь Лана в грудь.

– Так это все же ты! Все время это был ты! – восклицает он, неверяще улыбаясь. – Ты поменял имя?

– Всего лишь иероглифы, – невинно отзывается Хунь Лан. – Оно звучит точно так же, разве ты не заметил?

Реакция Гань Юэ воодушевляет и заставляет горячую волну облегчения прокатиться по телу: похоже, он даже рад этому узнаванию. Не обвиняет Хунь Лана в обмане, в том, что с ним поиграли. Так… странно. Хунь Лан столько времени опасался признаться, что он и есть то недоразумение с подготовительных курсов, которое помнит Гань Юэ, чтобы… чтобы что?

Чтобы в итоге узнать, что мог сделать это и раньше?

– Правильно. Ты достоин зваться красиво, а не сорной травой, – произносит Гань Юэ, вдруг становясь серьезным. – Прости, что не узнал, ты… сильно изменился. И неужели я произвел на тебя столь сильное впечатление, чтобы вдохновить на создание таких прекрасных рисунков?

– Не шути, а-Юэ.

– Я не шучу! – восклицает Гань Юэ. – Мне правда понравилось! Хоть я и не должен смотреть их, но…

– Ты можешь смотреть сколько угодно, если хочешь, – замечает Хунь Лан.

Он молча присаживается рядом с разложенными салфетками и принимается вытирать лицо, как и хотел, пока не появился Гань Юэ. Руки по-прежнему слегка дрожат, и он надеется, что на сей раз этого не заметно.

– Твой шрам… – вдруг прерывает Гань Юэ повисшую тишину. Его пальцы снова сцеплены в замок. – Это… это сделал я, так? Я вспомнил, Хо-ишэн ведь говорила. У меня было искажение, и я ранил тебя, Цзюй Си и Лай Чжи.

Сердце толкается в ребра.

Так, значит, он… и правда забыл. Или даже не знал толком, потому что… не воспринимал тогда реальность. Но скрывать все равно не удалось бы вечно.

– Да, – глухо отзывается Хунь Лан, снимая с волос рис и не глядя в сторону Гань Юэ. – А-Юэ не виноват. Не думай об этом. Ты был не в себе и не понимал, что делаешь.

– Не понимал, – эхом повторяет Гань Юэ. Так тихо, что слова кажутся лишь призраком, застывшим в воздухе. – А-Лан, я не могу всегда прикрываться этим словом. Мои родители погибли, а ты, Цзюй Си и Лай Чжи были ранены. Мною. Пострадали из-за меня, – он молчит несколько мгновений и добавляет: – И, кстати, сегодня, когда ты… не стоило подвергать себя опасности, которая предназначалась мне.

– А я и не подвергал, – возражает Хунь Лан. – Ты чуть не попал в еще одно «зеркало». Это была всего лишь маленькая помощь.

Они держались рядом во время практики. Тварь попыталась загнать Гань Юэ в ловушку, она и загнала бы, если б на звуки борьбы не материализовался Хунь Лан. Он убил тварь и, бесцеремонно достав из кармана Гань Юэ зеленую ракету, выпустил ее вместо своей. А потом, улыбнувшись, исчез до появления Цю Вэя, чтобы заработать и свой плюс за сегодняшнее занятие.

За этой улыбкой скрывалась мысль о том, что, приди Хунь Лан немного позже, Гань Юэ мог бы уже попасть в «зеркало», и никто бы не заметил этого. А там тварь попыталась бы окончательно расправиться с ним один на один. У Гань Юэ явно проблемы с контролем ци, он то и дело морщится во время занятий и потирает запястья, на которых носит теперь черные напульсники. Но, разумеется, не признается. И не признается наверняка.

– А тогда? – спрашивает Гань Юэ. – Это вряд ли можно назвать «маленькой помощью». Ты вызвал Хо-ишэн и уговорил ее позаботиться обо мне даже после того, как я ранил тебя.

Только сейчас Хунь Лан поднимает взгляд. Вокруг валяется гора использованных салфеток. Он медленно повязывает запасную бандану, привычно скрывая шрам. Часть образа, которая на самом деле не является ею. Гань Юэ смотрит растерянно и горько.

– А тогда, – произносит Хунь Лан, глядя ему прямо в светло-карие глаза, – я не думал о себе. Твое состояние было важнее.