– Мэй-гэ!

Сознание Цзюэ Мэя с трудом выплывает из вязкой плотной темноты. Голос… мешает. Слишком громкий, слишком звонкий, слишком обеспокоенный.

Обеспокоенный?

Почему?

За пределами черноты плотно сомкнутых век что-то шумит и постоянно двигается. Цзюэ Мэй пытается открыть глаза только для того, чтобы заставить голос замолчать. У него звенит в голове, от затылка волнами разливается боль, тянется тугими ледяными щупальцами к вискам и даже лбу.

В реальности хуже, чем было в темноте. Свет обжигает. Цзюэ Мэй заставляет себя не моргать, чувствуя горячую жгучую влагу, застилающую взор. Он видит силуэт над собой. Расплывчатый, мутный, как в пелене тумана.

– Боги, Мэй-гэ, наконец-то ты очнулся! Я так долго тебя уже разбудить пытаюсь, это кошмар какой-то!

Опять тот же голос. Почему он кажется таким знакомым? Цзюэ Мэй слышал его раньше?

– Мэй-гэ. Мэй-гэ, ты в порядке? Ты чего молчишь? Я снова буду звать тебя «мэймэй», если ты не ответишь хоть что-нибудь, клянусь.

Да, определенно слышал. Это же…

– Фэй… Чжао?

По горлу словно проходятся наждачной бумагой. Цзюэ Мэй надсадно кашляет, пытаясь избавиться от пыли, забившей легкие и дыхательные пути. Откуда так много пыли? Боль вспыхивает одновременно во всем теле, такая ослепительная, что на мгновение кажется еще одним источником света.

Цзюэ Мэй стискивает челюсти.

– Ой, ура, ты разговариваешь, – тараторит Фэй Чжао. – Можешь сказать, как ты себя чувствуешь?

От звука голова раскалывается. В ушах шумит кровь.

Почему ему нужно говорить о своем самочувствии?

Цзюэ Мэй несколько раз моргает, пытаясь прояснить взор. Почти получается. Во всяком случае, он, наконец, понимает, что вокруг редкий лес, камни и голые ветви поломанных кустов, что у Фэй Чжао, обеспокоенно нависающего над ним, перепачкано грязью лицо и порвана на рукаве куртка, и что слева – обрывистый склон, серо-бурой громадой уходящий наверх. Тот самый, по которому они…

– Мы упали? – вспоминает Цзюэ Мэй.

– Ты упал. А я попытался тебя удержать и полетел следом, – отзывается Фэй Чжао. – Ты не помнишь?

– Теперь вспомнил, – поправляет Цзюэ Мэй.

Сосредоточиться тяжело, но смутные образы того, что произошло, все-таки мелькают в голове: Фэй Чжао идет рядом, что-то без умолку болтает – и вдруг тянется к воротнику его куртки. Несколько резких шагов в сторону. Земля уходит из-под ног – их ведь предупреждали, а он нарушил запрет. Цзюэ Мэй падает, соскальзывает, скатывается, пытается вернуть равновесие, хотя бы схватиться за руку Фэй Чжао, но безуспешно. Пальцы ловят лишь воздух.

Ему не хватает концентрации и времени, чтобы использовать ци. Комки почвы бьют по телу, в легких и глазах пыль, его протаскивает по камням все ниже и ниже без возможности хоть за что-то зацепиться, раздирает кожу и одежду. Быстрая тень мелькает сверху, падает следом – Цзюэ Мэй узнает Фэй Чжао, прежде чем резкий удар по спине и голове выбивает весь воздух. И мир гаснет.

Зачем Фэй Чжао бросился к нему? Почему? Разве он не понимал, что не сможет ничего сделать? Цзюэ Мэй сам виноват, что ослушался преподавателя.

– Нормально, – говорит он.

– Что «нормально»? – растерянно отзывается Фэй Чжао.

– Самочувствие.

Фэй Чжао выдыхает, кажется, облегченно. Почему-то его присутствие успокаивает. Вопреки обыкновению. Или же оттого, что мысли Цзюэ Мэя медленные и неповоротливые, как рыбы, застывающие во льду.

Почему он чувствует слабость и острый холод во всем теле?

И почему так сильно пахнет кровью?

– Слушай, Мэй-гэ, – произносит Фэй Чжао, – если станет хуже, сразу говори. Я почти не пострадал, но ты очень сильно приложился о камни. Ничего не сломал вроде, но крови было много. Серьезно, я думал, в ней топиться можно будет. Я воздействовал на нужные точки и обработал раны – прости, пришлось лезть в твой рюкзак за аптечкой, но тут еще есть проблема в виде концентрированной темной ци, и я не знаю, как ты себя чувствовать будешь.

– Концентрированной темной ци? – Цзюэ Мэй вскидывает на него вопросительный взгляд.

– А, да, я же не объяснил, – спохватывается Фэй Чжао. – Мы в «зеркало», похоже, угодили. Ну, помнишь, нам рассказывали на парах про такие ловушки, где бесконечно в одно и то же место возвращаешься? Так вот. Здесь внутри очень густая и тяжелая темная ци. Мне более-менее нормально, потому что у меня ее частично забирает второй ряд меридианов. Даже с учетом того, что они неразвитые. А вот насчет тебя…

Он замолкает, не договорив, но мысль и так понятна.

Цзюэ Мэй медленно, осторожно садится, хоть мышцы и сопротивляются движению, а к горлу резко подкатывает тошнота. Он закашливается снова – из-за этого становится больно в груди. Голова кружится настолько сильно, что Цзюэ Мэй едва подавляет желание закрыть глаза.

Он оглядывает себя: куртка грязная и изодрана гранями камней, рукава закатаны, оба предплечья в бинтах, на правом бедре, в длинном разрезе разорванных брюк, тоже видна повязка. Земля вокруг бурая от крови, одежда все еще влажная, липкая – он чувствует это ладонью. Аптечка, вытащенная из полиэтиленового чехла, не застегнутая до конца, лежит справа, рядом с потрепанным в нескольких местах рюкзаком.

– Первый раз радуюсь, что семья Цзюэ такие зануды, – с нервной улыбкой комментирует Фэй Чжао. – Никто ведь не берет с собой в самом деле прям аптечку! Максимум несколько нужных лекарств. И у меня не было ничего для перевязки. А у тебя было.

Только Фэй Чжао может выражать похвалу словами, которые обычные люди используют в качестве оскорбления.

Это… так странно.

Цзюэ Мэю не хватает энергии, даже чтобы почувствовать раздражение из-за того, что Фэй Чжао бесцеремонно брал его вещи. И, с другой стороны, не сделай он этого, Цзюэ Мэй мог… больше не открыть глаза.

Значит, он потерял много крови. И, скорее всего, у него сотрясение.

Плохо. Очень плохо.

– Ты точно нормально себя чувствуешь? – еще раз обеспокоенно уточняет Фэй Чжао.

– Нормально, – повторяет Цзюэ Мэй.

Он не может врать и в то же время не может ответить утвердительно, поэтому ограничивается этим словом. Его мутит, слабость опутывает тело, мир медленно не то раскачивается, не то вращается перед глазами. Цзюэ Мэй теряется в мелькающем пространстве. И еще холодно. Очень холодно.

Но нельзя показывать, что ему плохо.

Нужно контролировать себя. Отцу не нравится, когда он теряет контроль, значит, не понравится и другим. Потеря контроля всегда неминуемо приводит к боли, которой сейчас и так достаточно.

Цзюэ Мэй стискивает челюсти до потемнения в глазах, делает усилие над собой, чтобы подняться на ноги. Но не справляется даже с этим. Фэй Чжао мягко удерживает его, слегка надавив ладонью на плечо. А у Цзюэ Мэя нет сил препятствовать – даже немногие оставшиеся он тратит на то, чтобы скрыть свое состояние, и почти дрожит от напряжения. И от озноба, хотя не должен.

– Нет, Мэй-гэ, сиди. Не надо тебе вставать. Может, это сейчас ты ничего не чувствуешь, а потом резко хуже станет.

– Как быть с тварью? – выговаривает Цзюэ Мэй, переводя тему.

– Пока, видимо, никак, – Фэй Чжао неловким жестом зарывается пальцами в волосы. – Я чувствую, что она здесь. Тоже внутри «зеркала», в смысле. Но как будто следы запутала и спряталась. Может, под землей, может, еще где. Скорее всего, ночью вылезет, раз до сих пор не явилась.

Нужно как можно быстрее разогнать светлую ци по меридианам – чтобы обезопасить себя от влияния темной и быть в состоянии сражаться, когда понадобится. Цзюэ Мэй усилием воли выпрямляет спину, – даже если сводит мышцы между лопатками, – и скрещивает ноги в позе для медитации. Из-за слабости ему тяжело сделать даже это. К горлу снова подкатывает тошнота. Цзюэ Мэй морщится, сглатывая горько-кислый ком.

– Хоть ты и говоришь, что все в порядке, но выглядишь ужасно, если честно, Мэй-гэ. Как будто… сейчас дух испустишь, – встревоженно произносит Фэй Чжао.

Цзюэ Мэй не в восторге от того, что выглядит, «будто сейчас дух испустит».

Он прикрывает веки и, отчаянно борясь с головной болью, пробует разогнать ци. Трудно. С каждым мгновением в затылок будто все сильнее вколачиваются толстые ледяные гвозди. В горле уже постоянно стоит ком, тошнота многократно усиливается. Собственные духовные силы словно взбунтовались против него: холод только сильнее охватывает тело, сковывает, а в груди нарастает жар.

Неужели ловушка уже успела настолько сильно нарушить работу меридианов? Или, хуже того, повредить даньтяни? Или дело в травмах, которые он получил?

– Мэй-гэ, ты будешь пить? – голос Фэй Чжао слышится как из-под воды.

Цзюэ Мэй не отзывается. Не может, иначе выдаст себя. Он только на чистой силе воли не заваливается набок, застывший, оцепеневший, словно отлитый из воска. Перед глазами темнеет. Он останавливает поток ци, – кажется, стало только хуже, но это уже ничего не меняет.

Только бы не потерять сознание. Это было бы очень нехорошо.

– Мэй-гэ?

Шорох. Цзюэ Мэй смутно чувствует пальцы Фэй Чжао на собственном запястье. Потом – как будто чужая ладонь опускается на грудь, нажимает сквозь куртку и свитер, а Цзюэ Мэй не может оттолкнуть.

И вдруг, без предупреждения, что-то сильно, мощно бьет его в сердечный даньтянь.

Это похоже на маленький взрыв. Ци, вброшенная резко и толчком, прокатывается стремительно по всем меридианам сразу, лавиной, пробивая их, как засорившиеся трубки. Виски захлестывает волной настолько резкой, теплой и ослепительной, что у Цзюэ Мэя моментально проясняется зрение.

А потом его все же выворачивает наизнанку. Преимущественно желчью.

К счастью, Цзюэ Мэй успевает повернуться и наклониться, чтобы не пачкать одежду. Пока он пытается восстановить дыхание после рвотных спазмов, Фэй Чжао торопливо хватает его за руку и касается точки на запястье. Прослушивает пульс. Снова. Цзюэ Мэй позволяет только потому, что у него по-прежнему нет сил, чтобы препятствовать.

А еще он с удивлением понимает, что ему стало лучше.

Гораздо лучше.

– Отлично, – вдруг выдает Фэй Чжао. – Прости, Мэй-гэ, но ты выглядел совсем ужасно. И не отзывался. Я быстро проверил твои меридианы, и там все было… плохо. Поэтому я применил… один прием, которому меня научил янфу[61]. Это улучшит течение ци, чтоб полегче было. Зачем ты соврал, а? Почему, если тебе плохо, ты…

– Спасибо.

Слово дается так неожиданно легко, что Цзюэ Мэй сам поражается. И благодарит он не только за помощь с духовными силами, но и за то, что ему обработали раны, за то, что не позволили умереть. Пальцы Фэй Чжао, дрогнув, замирают на его запястье. Цзюэ Мэй впервые с того момента, как открыл глаза, вдыхает полной грудью.

– Спасибо, – повторяет он.

Фэй Чжао, хмыкнув, убирает руку.

– Да не за что. Только больше не обманывай меня, ладно? Я не смогу тебе помочь, если не буду знать, в чем нужна помощь. И вообще, не надо благодарить таким серьезным тоном, это немного жутко. У меня аж мурашки пошли.

Цзюэ Мэй всегда разговаривает таким тоном. И он не может благодарить не серьезно, потому что Фэй Чжао помог. А еще Цзюэ Мэй никогда не обманывает. Он не лгал насчет своего состояния, оно было нормальным по его меркам.

Но от болтовни Фэй Чжао почему-то становится легче.

– Я посмотрю, из чего можно сложить костер, – сообщает тот.

И принимается собирать сухие ветки вокруг. У Цзюэ Мэя болит и кружится голова, слабость разливается свинцом по телу, но теперь, когда ци не пытается взбунтоваться против него, он хотя бы может свободно управлять ее потоками. А привкус желчи во рту можно – нужно – перетерпеть.

Основная проблема в том, что Цзюэ Мэя все еще сильно знобит. Скорее всего, из-за потери крови. Он не дрожит лишь потому, что постоянно контролирует сокращения собственных мышц. Одежда способна защитить от внешнего холода, но тот факт, что приходится переживать это состояние на открытом пространстве, под открытым небом, а не под пологом пещер, только ухудшает положение. Но Цзюэ Мэю необходимо сосредоточиться на исцелении.

Кровь засыхает, ткань из-за нее становится жесткой – нужно будет переодеться, когда появятся силы. Рукава куртки придется раскатать. Пока Цзюэ Мэй с закрытыми глазами пытается медитировать и борется с желанием вместо этого провалиться в сон, Фэй Чжао собирает хворост и разводит костер. Уже очень скоро сквозь веки начинает пробиваться мягкий оранжевый свет, и Цзюэ Мэй всем телом ощущает тепло. Его не хватает, чтобы согреться, но все равно… чуть комфортнее, чем было.

– Больше сделать не могу, прости, – сообщает Фэй Чжао. – Тут не так много чего-нибудь годного для костра, потому что все отсырело, а когда мы выберемся, даже демонам неведомо. А, и связь не ловит. Даже с антенной, которую я припаял к телефону.

Цзюэ Мэй медленно открывает глаза. Мир вокруг, наконец-то, прекратил мельтешение.

– Будешь есть, Мэй-гэ? – спрашивает Фэй Чжао, устраиваясь рядом. – У меня есть маньтоу[62].

– Не голоден.

– Тебя только что вырвало, – напоминает Фэй Чжао. – Как ты можешь быть не голоден, если твой желудок буквально пуст?

Цзюэ Мэй смотрит на него, так и не умывшегося, растрепанного, с порванным рукавом куртки. Улыбающегося непонятно почему. Они ведь оказались в этой… ситуации и выбраться могут только своими силами. Никто не освободит их из ловушки, кроме них самих. Даже если вокруг все те же горы и лес, они знают, что на самом деле находятся в искривленном пространстве «зеркала», и это осознание… давит.

Поддавшись чему-то, всплеснувшемуся в груди, Цзюэ Мэй тянется к рюкзаку, с ужасом отмечая, что пальцы мелко подрагивают. И надеясь, что Фэй Чжао не обратит внимания. Цзюэ Мэй достает маленький пузырек, выливает немного содержимого себе на ладонь, а остальное, плотно закупорив крышку, передает Фэй Чжао, не касаясь его руки.

– А, о, антисептик, – радуется тот. – Спасибо, я как раз забыл свой. Мне воспринимать это как согласие?

Цзюэ Мэй заторможенно кивает, медленно растирая антисептик по коже. Сейчас это… не самые приятные ощущения. Но ничего такого. Главное – не забывать контролировать мышечные сокращения.

Фэй Чжао расходует довольно много антисептика. Больше, чем рассчитывал Цзюэ Мэй. А потом вытаскивает из рюкзака маньтоу, завернутые в простую бумагу, которая лишь каким-то чудом не раскрылась. Какая вопиющая безответственность. Пострадай рюкзак в падении чуть сильнее, Фэй Чжао мог попросту остаться без еды.

Хотя разве Цзюэ Мэй не поделился бы с ним?

Он мог бы сказать твердое «нет» пару часов назад, но сейчас что-то мешает дать однозначно отрицательный ответ.

Фэй Чжао передает одну маньтоу Цзюэ Мэю. Их пальцы на мгновение соприкасаются. Всего мгновение, – но его хватает, чтобы Фэй Чжао, вздрогнув, с прерывистым выдохом отдернул руку, словно обжегся обо что-то. Цзюэ Мэй, растерянно моргнув, прижимает ладонь, в которой теперь зажата маньтоу, к груди. Фэй Чжао… почувствовал температуру его пальцев? Или тремор? Почему он так реагирует?

Спустя мгновение Фэй Чжао уже бесцеремонно касается его лба. Щеки. Забинтованного предплечья. Цзюэ Мэй, игнорируя новый приступ головокружения, отшатывается и бьет свободной ладонью по руке Фэй Чжао. А у того округляются глаза:

– Мэй-гэ, да ты же ледяной! – восклицает Фэй Чжао. – И дрожишь весь!

Цзюэ Мэй замирает. Его охватывает мимолетный ужас. Он прислушивается к собственным ощущениям – и понимает, что по всему телу прокатываются волны мелкой дрожи от холода. Которую, должно быть, видно со стороны.

Он не смог контролировать себя.

Не справился.

Не колеблясь, Фэй Чжао дергает собачку замка собственной куртки. Она заедает, и он ругается себе под нос, пытаясь расстегнуть до конца. Цзюэ Мэй вяло наблюдает, не понимая, как реагировать, мысленно коря себя за несдержанность, за то, что не смог скрыть.

Эта самая куртка спустя несколько мгновений оказывается на его плечах.

– Нет нужды, – резко произносит Цзюэ Мэй, пытаясь сбросить чужую одежду.

– Мэй-гэ, ты брезгуешь тем, чтобы надеть мою куртку?

– …Нет.

Он в самом деле не брезгует. Да, куртка грязная, но его собственная ненамного чище. И дело не в этом.

Почему Фэй Чжао проявляет так много суеты из-за подобной мелочи? Почему в нем нет недовольства из-за того, что Цзюэ Мэй ослабил самоконтроль?

– Тогда не спорь. Ты потерял много крови, и вдобавок твое тело борется с темной ци. Не надо усложнять ему работу. Если ты сам пока не в силах поддерживать тепло, то надо обеспечить его извне. Передавать ци я тебе больше не могу, иначе мы тут оба сляжем. Да ты и не позволил бы наверняка. Поэтому оставь куртку. Ты замерзнешь без нее.

– У Фэй Чжао есть еще одна? – серьезно интересуется Цзюэ Мэй.

– А? Нет, разумеется, почему ты?.. – Фэй Чжао вдруг смеется и, бесцеремонно хлопнув по его плечам, словно припечатав одежду, снова садится рядом. – Во-первых, мне повезло, и я почти цел. Во-вторых, моя одежда, благодаря а-Лэю и а-Лянь, достаточно теплая, чтобы я мог немного побыть без куртки. Это ерунда.

«Это ерунда».

Почему же Фэй Чжао называет холод ерундой для себя, но не для него? Цзюэ Мэй выглядит как беспомощный человек, который не в состоянии справиться со столь небольшой трудностью? Пусть даже его тело пострадало – разве это дает ему право поддаваться слабости?

Или дело в чем-то другом?

Цзюэ Мэй запутался. В голове и так мешанина из мыслей, сосредоточиться все еще трудно. Он ничего уже не понимает.

– Мэй-гэ, ты в курсе, что такое думать о себе? Ты собирался отказаться от еды, хотя голоден, и от моей куртки, хотя мерзнешь и дрожишь от холода, ты серьезно не…

– Хватит, – тихо произносит Цзюэ Мэй.

Каждое слово почему-то причиняет боль. Это всего лишь веления тела. Его всегда учили, что на них нельзя обращать внимание, иначе пострадает духовная составляющая. Нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя…

– Ладно, – поникнув, говорит Фэй Чжао. И принимается жевать маньтоу, опустив взгляд. – Я не знаю, что сказал не так, но прости.

У Цзюэ Мэя в душе буря.

Он откусывает маньтоу, перебивая пресным тестом вкус желчи во рту.

Фэй Чжао не обвиняет его в слабости. Фэй Чжао воспринимает ее как что-то нормальное, более того, он помогает. Спрашивает о самочувствии, обрабатывает раны, заботится о его потоках ци, отдает свою еду, свою куртку. Просто потому, что хочет. Подобного никто не делал. Никто, кроме Фэй Чжао и брата. Брата, который, наверное, с ума сходит от беспокойства. Даже представить страшно.

Цзюэ Мэй думает вдруг, что Фэй Чжао, в общем-то, хороший человек. Хороший, только бесцеремонный, не знающий и не понимающий, зачем нужен контроль, делающий что пожелает и когда пожелает, не оглядываясь на многие существующие предписания.

Из-за навалившейся усталости Цзюэ Мэй слишком хочет поддаться порыву, просто закрыть глаза и уснуть хотя бы ненадолго, избавиться от оков предавшего тела. Поэтому позволяет себе в качестве мимолетной слабости чуть сильнее натянуть чужую куртку непослушными пальцами. Цзюэ Мэй не должен радоваться ее теплу, но оно слишком приятно.

Он, наверное, заслужил пару минут отдыха.

Всего лишь пару минут.

Совсем немного.