Цю Вэнь не смотрит на Гун Шаня все время, пока рассказывает.

По щекам уже давно текут слезы, перед глазами мутно, весь кабинет видится как сплошное светло-серое пятно, а ресницы ощутимо слиплись от влаги. Голос срывается, во рту сухо, но он упрямо продолжает говорить, глядя в пол. Если бы только воспоминания были хоть чуть-чуть не такими яркими. Если бы только он мысленно не умирал, переживая их снова.

– Тот чай подействовал как миорелаксант[55]. Наверное, там был какой-то яд. Сначала все было нормально, но потом у меня начали отказывать мышцы. Цан Юань… ждал, пока я совсем не смогу двигаться и разговаривать. Я настолько перепугался, что даже не додумался кому-то еще позвонить. Он сказал мне, что не понимает, почему проклятие не сработало. Что забавно было наблюдать, как я его не узнаю, хотя когда-то упек в тюрьму. В этот момент… я все понял.

Цю Вэнь судорожно сглатывает. Если бы он рассказал брату… возможно, они вдвоем поняли бы намного раньше. И ничего не произошло бы.

Но он не рассказал.

Впервые Цан Юань подошел к нему на улице. В августе, в парке недалеко от университета, когда Цю Вэнь решил поработать над очередным заказом, – несмотря на появившуюся постоянную работу, он не прекратил их брать, – на свежем воздухе и… немного отдохнуть от брата. Цан Юань, обманчиво дружелюбный юноша с осветленными волосами, в яркой ветровке, окликнул его, назвал «Цю-сяньшэн», а в ответ на удивленный вопрос: «Мы знакомы?» – лицо его вдруг приобрело странное выражение.

Это сейчас Цю Вэнь понимает, почему оно было таким.

А тогда преспокойно купился на слова о том, что нет, не знакомы, потому что «Ли Цан» – он даже имя удосужился поменять только наполовину! – окончил учебу еще за год до того, как Цю-сяньшэн занял должность преподавателя. Что он заинтересовался исследованиями Цю-сяньшэна и захотел познакомиться поближе. К тому же они ведь приблизительно одного возраста, возможно, найдутся и другие темы для общения?

Цю Вэню хватило мозгов понять, что этот человек перепутал его с братом – наверное, из-за того, что новое тело Цю Вэя выглядело слегка иначе. Но не заподозрить неладное.

Брат никогда в жизни не стал бы дружить с людьми, а «Ли Цан» был слишком приветлив и словно бы ничего не знал об отвратительном характере того, к кому обращался. И Цю Вэнь решил поиграть в актера. Он даже в мессенджере создал еще один аккаунт со второй сим-карты, – за эту возможность пришлось заплатить небольшую сумму, – и назвался именем брата. Чтобы общаться там исключительно с «Ли Цаном».

Рассказывать об этом Цю Вэю он нужным не счел, в ответ на прямой вопрос ограничился словами о «новом друге»: брата раздражал, кажется, даже воздух вокруг, разговаривать с ним в последнее время было бесполезно.

Зато теперь приходится играть в актера постоянно.

– Он вынес меня из квартиры и посадил в машину, – дрогнувшим голосом продолжает Цю Вэнь. – Ночь уже была, никто не видел. По дороге он все говорил, что теперь спокойно может издеваться надо мной, а я ничего ему не сделаю. Ехали долго. Он привез меня в какой-то домик в лесу, бросил там на пол и стал пускать по моим меридианам темную ци. Понемногу, не до искажения, но это было… очень больно. А я даже не мог закричать из-за яда.

Цан Юань оказался из тех, кто обожает болтать, пока причиняет боль. Он сказал, что думал, будто Цю Вэй потерял память из-за проклятия, от которого ему каким-то чудом удалось избавиться. Признался, что сначала хотел появиться перед ним призраком из прошлого и начать преследовать, устраивая одни проблемы за другими, но с учетом этой маленькой детали решил, что нашел способ куда веселее и увлекательнее.

Цю Вэнь, способный только моргать, закрыл тогда глаза.

Даже если бы в силах был говорить – ни за что не раскрыл бы в тот момент правды. Если Цан Юаню нужна была жизнь брата, Цю Вэнь мог доиграть до конца и отдать свою, чтобы он оставил в покое их семью. Да, они поругались. Но это не значило, что Цю Вэнь позволил бы Цю Вэю умереть. Не после того, как уже удалось спасти.

– А потом, – заканчивает Цю Вэнь, – меня вдруг выдернуло прочь. И я… оказался здесь. В теле брата.

В тот день, в тот момент он сначала не понял даже, что произошло.

Но сначала вспомнил комнату, в которой Цзи Цюань проводит свои ритуалы. Потом, подняв руку, по рукаву узнал рубашку брата. Одну из его рубашек, светло-изумрудную, – у нее еще прорези на воротнике для булавки-штанги. Цзи Цюань, стоявший рядом, начал со слов: «Пожалуйста, только не кричи». И протянул ему, растерянному и ошеломленному, листок, на котором было всего несколько строк иероглифов.

«Прости меня за то, что я делал не так, ди. Это тело тебе сейчас нужнее, чем мне. Я все равно должен был умереть еще год назад, а ты сможешь спастись и жить. Прощай».

Цю Вэнь кричал.

Нет, не так.

Он орал, рыдал в голос, охваченный горем, бросился на Цзи Цюаня, еще толком не контролируя свои движения, и несколько раз врезал ему. А тот даже не сопротивлялся, позволяя превращать собственное лицо в карту из синяков и подтеков крови. И молчал. Молчал, когда его били, молчал, когда ярость Цю Вэня, схлынув, перетекла в тихую истерику, и он плакал на полу комнаты, сжимая записку в руке.

Тело, которое позволило Цю Вэню отвоевать брата у смерти, теперь принадлежало ему самому. Тело, которое Цю Вэй так возненавидел. Тело, которое, как оказалось, стало для него клеткой, а не спасением.

Теперь оно стало клеткой для Цю Вэня.

Он подал заявление в полицию о пропаже… получается, что себя. Ибо не помнил, где находится тот домик, да и не был уверен, что Цан Юань останется там. Цзи Цюань смог выдернуть душу, но определить местоположение тела было не под силу. Первую неделю Цю Вэнь боялся, что Цан Юань явится к нему или к Цзи Цюаню из-за этого заявления, – тем более что искать должны были конкретно его, благодаря аудиозаписи.

Но Цан Юань словно испарился. Видимо, решил залечь на дно и не высовываться. Вместе с настоящим телом Цю Вэня. Остается надеяться, что оно цело. Что Цан Юань… хоть как-то заботится о его сохранности.

– Сяо Вэнь, – тихо подает голос Гун Шань, – в какой день это произошло?

– Двенадцатого октября.

Гун Шань издает странный, полузадушенный звук. Цю Вэнь вскидывает голову, впервые за весь разговор подняв на него взгляд. Моргает, пытаясь избавиться от мутной пелены слез. Брови Гун Шаня надломлены выражением боли, губы сжаты, а побелевшие пальцы сомкнуты на перьевой ручке: кажется, если он приложит еще чуть большее усилие, то сломает ее. Как Цю Вэй тогда сломал чашку.

– Он сказал в тот день… – произносит Гун Шань. – Сказал, что мне не нужно ничего делать, чтобы он простил меня. И назвал «Шань-гэ». Как раньше, в детстве. Поэтому, когда он начал снова вести себя холодно, я подумал, что мне показалось. Или я не так понял.

– Не он начал, – глухо отзывается Цю Вэнь. – Это был уже я. Мне неоткуда было знать о его словах.

Гун Шань резко размыкает пальцы, и ручка падает – металлический корпус звонко бьется о поверхность стола. Цю Вэнь морщится, дергает головой, почему-то жмурится – рефлекторная реакция, хотя раздражитель тут вовсе не свет, а звук. Ссутулив плечи, Гун Шань закрывает лицо руками. И шепчет едва слышно:

– Если бы я знал… Если бы…

«Если бы» – очень жестокое выражение. Потому что того, что за ним скрывается, не существует и существовать никогда не будет.

Они долго сидят в молчании. Почти в тишине, если не считать давящего на уши тиканья часов. Цю Вэнь яростно трет глаза, пытаясь прояснить зрение и хоть немного расклеить ресницы. После нескольких секунд колебания использует ци, чтобы создать что-то вроде «вуали», видимости незаплаканного лица. Он слишком долго выстраивал образ брата. Перед Гун Шанем показать себя настоящего можно, перед студентами и остальными коллегами – нельзя.

Гун Шань, вдруг протяжно выдохнув, выпрямляется в кресле. Его глаза, покрасневшие, влажно блестят, лицо слишком бледное, но в остальном он выглядит спокойным. Даже слишком спокойным для человека, который только что выслушал нечто подобное.

– Спасибо, что рассказал, сяо Вэнь, – негромко произносит он, прикрыв веки. Ресницы подрагивают. – Ты… вы с Цзи Цюанем покажете мне, где находится могила сяо Вэя? С его… настоящим телом.

– Я спрошу Цзи Цюаня, – отвечает Цю Вэнь. – Это должна была быть секретная информация. Но, наверное, тебе он согласится рассказать. Мы можем даже… съездить вместе. Я ни разу не был там со дня ритуала.

– Если это не будет тяжело для тебя, – осторожно замечает Гун Шань.

– А даже если будет – что мне теперь, вечно прятаться от факта его смерти? – немного резче, чем хотел, возражает Цю Вэнь. – Он умер, пожертвовал собой. Хотя, не знаю, было ли это для него жертвой, если он ненавидел новое тело. Мне придется это принять, Шань-гэ.

– И как долго ты планируешь притворяться?

– Пока не найдут меня настоящего, – Цю Вэнь сцепляет пальцы в замок, горбит спину, упираясь локтями в бедра.

– А потом?

Цю Вэнь пока не задумывался достаточно отчетливо о том, что будет потом. Хотя времени у него не так уж много.

Конкретное тело создается под конкретную душу и не способно долго удерживать другую. Даже со своей душой оно рано или поздно начинает рушиться, разлагаться, гнить, особенно если его не подпитывать ежедневно ци. Брату Цзи Цюань давал примерно десять лет, самому Цю Вэню он дает максимум полгода.

Приступы, которые Цю Вэнь периодически переживает, являются следствием того, что тело не подходит душе. Она рвется прочь из сосуда, в котором ее заперли. Позже появятся заметные внешне трещины: прежде всего от области сердечного даньтяня[56] на груди и животе, потом перейдут на руки и ноги, потом на шею и лицо. И начнут гнить изнутри.

Цзи Цюань сказал, что в крайнем случае создаст еще одно тело. Но Цю Вэнь прекрасно понимает, что второй порцией пластики на этот раз оправдаться будет крайне проблематично. И надеется, что полиция справится достаточно быстро. Брат хотел, чтобы он жил. Вернувшись в свое настоящее тело, пока оно еще в руках Цан Юаня, Цю Вэнь вряд ли будет жить.

О, и еще Цзи Цюань неделю назад сказал, что нужно будет непременно найти кого-то, кто будет вливать Цю Вэню ци во время практики, куда он едет сопровождающим. Раньше, конечно же, предупредить не мог. И каким образом Цю Вэнь должен это сделать? Попросить кого-то из студентов? Нет. Он уже знает, что такое приступы, переживет. Вряд ли длительность его существования серьезно сократится, иначе Цзи Цюань наверняка уже засыпал бы уверениями в том, что ехать ни в коем случае нельзя.

И хорошо, что не засыпал. Объяснить, почему вдруг надо за неделю до выезда переделывать все сопроводительные документы на практику, было бы сложно. Да и Гун Шаню мысль о своих крайне ограниченных сроках Цю Вэнь так и не озвучил. И не озвучит, чтобы не беспокоить лишний раз. Пусть думает, что это около пяти – десяти лет.

– А потом, – говорит Цю Вэнь, отвечая на вопрос, – гэ, проигнорировав медиков-заклинателей, заберет меня домой, чтобы самому попытаться вернуть в сознание. У него получится, и через несколько дней я, живой и невредимый, объявлю, что он, спасая меня, умер от искажения ци. И даже похороню это тело – в закрытом гробу, потому что оно начнет разлагаться уже через пару часов после того, как из него выдернут душу, – облизывает пересохшие губы, спрашивает на взводе, риторически: – Такой вариант подойдет?

Лицо Гун Шаня темное, как предгрозовое небо. Он не говорит ничего в ответ, отведя взгляд. Цю Вэнь на негнущихся ногах, пошатываясь, поднимается с дивана. Поправляет одежду. Опускает руки вдоль тела, усилием воли расслабив пальцы. Медленно выдыхает, сосредоточиваясь на движении ци и стремительно пуская ее по телу сверху вниз и обратно. И через мгновение, распрямив спину и вздернув подбородок, превращается в ненавистного всем Цю-лаоши.

– У тебя сегодня организационное собрание по поводу практики со студентами-заклинателями после четвертой пары. Ты не забыл? – спрашивает Гун Шань с беспокойством в голосе.

– Разумеется, нет, – едко отзывается Цю Вэнь.

На мгновение бросив взгляд на Гун Шаня, он видит, как у того в изумлении распахиваются глаза и даже чуть приоткрывается рот. Иногда Цю Вэнь поражается сам себе, тому, насколько плотно к нему прилипает образ брата. Чисто теоретически от него ведь можно отступить: в университете давно считали и считают до сих пор, что у Цю Вэя медленно и основательно едет крыша, но… это кажется оскорблением его памяти.

Цю Вэнь в большой степени виноват в смерти брата. Ведь предпочел повести себя как обиженный ребенок, вместо того чтобы понять и принять причины эмоций Цю Вэя. И потому не имеет права оскорблять его память.

В коридор Цю Вэнь выходит ровно со звонком. Окно снова открыто – и кому настолько жарко в начале ноября? На этот раз он не утруждает себя тем, чтобы закрыть, проходит мимо, ловя кожей обжигающе холодные касания ветра, и раздраженно дергает плечом. Оказавшиеся на его пути студенты отшатываются в стороны, освобождая дорогу, и вежливо кланяются.

Оставшиеся две пары проходят как обычно. На его занятиях чаще всего не случаются какие-либо увлекательные истории. Особенно если это первый курс химиков, где того самого Гань Юэ, которому ни к чему нельзя прикасаться, отстранили от выполнения практических работ, и первый курс фармацевтов, по сравнению с которыми пресноводные амебы на грани анабиоза[57] покажутся настоящими живчиками.

А потом аудитория наполняется исключительно заклинателями с первого по пятый курс. Всего пятьдесят девять человек на весь университет, согласно спискам. Подождав минут пятнадцать, Цю Вэнь несколько раз постукивает ручкой по столу, обозначая начало собрания, ждет, пока студенты поприветствуют его, и делает небрежный взмах ладонью, позволяя им сесть. В воздух тут же взлетает чья-то рука.

– Слушаю, – холодно произносит Цю Вэнь.

Студент радостно вскакивает на ноги, проигнорировав еще одного, сидящего рядом и достаточно агрессивно дергающего за рукав. Растрепанные короткие волосы, черно-красная толстовка, куча браслетов-фенечек на запястьях. Цю Вэнь помнит его, – как и многих студентов, у которых Цю Вэй в прошлом году вел естествознание. Фэй Чжао. Взбалмошный, с мехмата, как раз поступил на первый курс, когда Цю Вэнь устроился работать лаборантом.

– Цю-лаоши, – говорит Фэй Чжао, – а почему нас тоже позвали? И третьи курсы, и старших? Это ж только первашам надо. Мы уже знаем, куда поедем и что надо брать. Может, отпустите нас?

Лицо сидящего рядом с ним – Лю Лэя, если Цю Вэню не изменяет его довольно неважная, в отличие от брата, память на имена, – приобретает такое выражение, словно Фэй Чжао только что добровольно подписал себе приговор на смертную казнь. Остальные студенты, испуганно вытаращив глаза, поворачивают головы в его сторону. Цю Вэнь мысленно усмехается, внешне лишь неодобрительно кривя губы. Каким чудом Фэй Чжао выжил весь первый курс и первые полтора месяца второго, он даже не представляет.

– Несмотря на то, что вы «знаете», – ядовито отчеканивает Цю Вэнь, – каждый год непосредственно при посадке в автобус внезапно обнаруживается, что кто-то не взял одно, кто-то другое, а кто-то третье, – он делает паузу, а потом, сощурившись, продолжает: – Если тебе настолько хорошо все известно, Фэй Чжао, может быть, просветишь остальных?

Фэй Чжао сначала удивленно моргает, а потом, растянув губы в улыбке, радостно кивает:

– Да запросто! – он вытягивает перед собой ладонь и начинает загибать пальцы. – Во-первых, мы едем в пещеры Лин[58] на северо-западе от Сяньчэна, потому что в этом месте сконцентрировано огромное количество ци, как светлой, так и темной, и оно идеально подходит для самосовершенствования. Во-вторых, мы будем жить там неделю, поэтому нужно взять с собой все необходимое. Но не слишком много, потому что «все свои сумки придется тащить на себе, и носильщиков никто не предоставит».

Цю Вэнь даже знает, кого он цитирует. Одного из старых заклинателей, который курировал практику у него самого, когда они с братом были на первом курсе, и занимал должность сопровождающего еще и в прошлом году. На самом деле, получается даже довольно похоже. Но ему надо придерживаться образа, так что он хмурится и холодно спрашивает:

– И что же входит в понятие «всего необходимого»?

– А это я хотел перечислить как «в-третьих», – отзывается Фэй Чжао. – Сменная одежда и обувь, в том числе обязательно теплая, потому что мы едем в ноябре и в пещеры, плюс спальный мешок или компактный спальный комплект. Еда – то, что не испортится и что мы легко сможем приготовить: консервы, крупы, лапша, галеты, все такое. Предметы личной гигиены… ну, тут понятно. Аптечка на всякий случай. И меч.

– Что насчет телефонов? – спрашивает Цю Вэнь.

И одновременно бросает резкий взгляд в сторону одного бесстрашного, который беззастенчиво уставился в экран. Тот, вздрогнув и испуганно сжавшись, тут же откладывает гаджет на край стола. Судя по тому, что Цю Вэнь не помнит его лица, – а он прекрасно помнит лица, хоть и может забывать имена, – этот студент просто не в курсе, что за явление представляет собой Цю-лаоши. Иначе вряд ли рискнул бы себя так вести.

– Желательно не брать, потому что генератор есть, но его надо заряжать. Таскать в деревню внизу долго, так что это делают старшие с помощью ци, и «от телефонов пятидесяти с лишним студентов уже через час генератор превращается в пустой колодец», – бодро отвечает Фэй Чжао. Снова цитаты. Он поистине безрассуден. – Но у нас у многих есть родственники, которые беспокоятся, поэтому можно взять, только пользоваться по минимуму. Потому что «мы приехали совершенствоваться, а не смотреть без устали в экран».

Некоторые студенты смотрят на Фэй Чжао восхищенно, другие, кажется, готовы испариться куда подальше, лишь бы не иметь отношения к тому, что происходит. Кто-то умудряется старательно шуршать ручкой по бумаге. Но в целом все сидят, боясь даже вздохнуть лишний раз и напряженно наблюдая, чем же это закончится. Цю Вэнь скрещивает руки на груди.

– Больше ничего добавить не хочешь? – интересуется он.

– Э-э-эм… нет, – отзывается Фэй Чжао. – Я вроде все перечислил, Цю-лаоши.

В аудитории становится настолько тихо, что можно услышать, как кто-то нервно сглатывает. Если бы в дальнем конце вздумала пролететь муха, Цю Вэнь наверняка услышал бы – особенно с повышенной чувствительностью этого тела. Он, на самом деле, в какой-то степени восхищен Фэй Чжао и его смелостью, а еще достаточно неплохим ответом. Внутри. Снаружи Цю Вэнь кривит губы в едкой, презрительной усмешке:

– Не стоило браться, если не можешь справиться должным образом. Сядь. Еще одна подобная выходка, и ты будешь отстранен от практики. А о твоем неподобающем отношении к тому, кого ты изволил цитировать, мне придется ему и доложить. Тебе этого не хотелось бы, не так ли? Насколько я помню, он преподает у твоей группы профильные предметы.

Фэй Чжао открывает рот – но тут же захлопывает, когда его в очередной раз дергают за рукав настолько сильно, что он едва удерживается на ногах. Тряхнув головой, садится, не соизволив извиниться, и продолжает улыбаться, будто его только что не отчитали, а похвалили.

Цю Вэнь очень сильно удивится, если Фэй Чжао от кого-нибудь рано или поздно не отхватит… чего-нибудь.

– Кроме всего перечисленного, – говорит Цю Вэнь, – а именно одежды, еды, предметов личной гигиены, аптечки и меча, вам понадобятся письменные принадлежности и дневник практики. Он включает чистую тетрадь, а также набор бланков, которые я раздам перед посадкой в автобус. Правила ведения дневника поясню непосредственно во время практики. К бланкам необходимо отнестись ответственно, так как запасных никто не предоставит. Учитывая уровень понимания Фэй Чжао слова «ответственность», неудивительно, что он забыл об этом пункте.

Фэй Чжао его слова, кажется, пропускает мимо ушей. Потрясающая невозмутимость. Цю Вэнь делает шаг в сторону, обводя взглядом аудиторию, машинально вспоминая знакомые лица и, должно быть, заставляя некоторых пережить маленькое искажение ци. Первокурсники снова шуршат ручками.

– Практика будет включать то же самое, что вы делаете на факультативных занятиях, а также работу в полевых условиях. Вокруг пещер Лин расположен лес, в котором до сих пор обитают живые монстры, – продолжает он. – Выезд состоится десятого числа, в среду, в восемь утра. У вас два – вернее, полтора – дня на сборы, начиная с этого момента. В назначенную дату без пятнадцати восемь все до единого должны быть у автобусов на перекличке. Опоздавших ждать не буду.

Пауза.

Студенты замирают в ожидании. Цю Вэнь даже ловит взгляд Бин Чуаня, внимательно-сосредоточенный и полный не то страха, не то практически обожания. В подобные моменты он начинает понимать, что именно нравилось брату в восхитительном чувстве полного контроля над ситуацией и над людьми.

– У кого-то есть вопросы? – спрашивает Цю Вэнь.

Выжидает несколько секунд тишины – вопросов, очевидно, нет, либо их не решаются задать. Что ж, их проблемы. Он небрежно указывает рукой на листок, лежащий на краю стола:

– В таком случае, распишитесь в бланке инструктажа. Очередь согласно порядку рассадки, от окна к двери и от передних парт к задним. После этого можете идти. С кем-то встретимся на парах завтра, с кем-то уже в назначенную дату у автобусов. Организационное собрание окончено.

Он одергивает рукава пиджака и садится за стол, принимаясь перебирать бумаги с планами-конспектами лекций и делать необходимые пометки на полях, абсолютно уверенный, что порядок очереди не будет нарушен. Никем, даже Фэй Чжао. В самом деле, есть что-то удобное в образе тирана и своенравной сволочи, созданном братом, и в том, насколько беспрекословно ему подчиняются студенты.

Цю Вэнь иногда думал о том, чтобы преподавать, но, если бы начинал именно как Цю Вэнь, а не надел на себя маску брата с первых же дней, ему наверняка не удалось бы поддерживать дисциплину. И он понимал это, когда отказывался оставаться на факультете, потому что знал, что рано или поздно его затащат в преподаватели.

Когда брат говорил, что Цю Вэнь многие проблемы решает слезами, то, в общем-то, не ошибался. Ему никогда не хватало внутреннего стержня, по большей части он был мягкой наивной овечкой, прячущейся за спину ощетинившегося волка. И сейчас изображать его… довольно тяжело.

Когда дверь закрывается за последним студентом и Цю Вэнь остается в кабинете один, он позволяет себе выдохнуть и ссутулить сведенные плечи. А еще – скинуть «вуаль», прячущую следы слез на лице.

Призрак брата словно остался в этом теле, в дальних-дальних уголках, он окружает дымкой, проникает во вдыхаемый воздух, в кровь, в нервы. Немного помогает, с одной стороны, но с другой – Цю Вэню иногда кажется, что он начинает терять себя, полностью растворяясь в надеваемом образе, в чужих жестах и манере поведения.

Но он пережил еще один день. Еще один, хотя мог бы ни одного.

Это уже можно считать успехом.