Это звучало безумно.

Цю Вэй, выслушав, сначала грубо отмел эту идею – ибо что за чушь? Цю Вэнь, чуть ли не светящийся изнутри, тут же погас, как резко потушенная свеча. Уговаривал весь день и весь вечер, упрямо, не отступая из-за резких слов. Закончилось тем, что брат попросту разрыдался, сжав его рубашку и уткнувшись в грудь.

– Гэ, пожалуйста. Хотя бы ради меня. Ты должен жить, я хочу, чтобы ты жил, разве ты сам не хочешь?

Цю Вэй хотел. Он был уже готов к смерти, приучил себя к мысли о ней с тех самых пор, как услышал слова Хо Чжэнь, но это совершенно не означало, что он желал умереть.

Все его усилия в последнее время в основном были направлены на то, чтобы существовать примерно на том же уровне и в том же ритме, что и обычно. Он собирался вцепляться жизни в глотку, как и сказал, до того момента, пока не испустит последний вздох.

Подумаешь, высокая температура. Подумаешь, постоянная усталость. Достаточно пить нужные препараты и вовремя закидывать в себя очередную порцию кофеина. Не признавать ни перед кем, что ему плохо. Не доставлять никому радости видеть, как он загибается от проклятия, – о, многие бы оценили, без сомнения. Особенно семья Цан Юаня, вздумай Цю Вэй, как положено бы, подать заявление еще и о покушении на жизнь, чтобы тому продлили срок. Но нет, Цю Вэй не собирался приносить им такого удовольствия. И всем остальным, которые стали бы твердить, что он доигрался.

Видеть мерзкие ухмыляющиеся лица – хуже смерти.

Хо Чжэнь сказала, что остался год и ничего уже нельзя сделать, – значит, остался год и ничего уже нельзя сделать. Заклинатели такого уровня, как она, не ошибаются. Смысла искать лекарство или что-то в этом роде не было, так что Цю Вэй должен был вести себя как ни в чем не бывало, пока еще жив. Злорадствуют пусть потом, как ляжет в гроб, если узнают правду. Когда он увидеть и услышать уже не сможет.

Но вот жизнь решительности не оценила и вздумала посмеяться над ним ровно после того разговора с братом.

Через пару дней у Цю Вэя начало болеть все.

Оставаться в живых становилось сложнее и сложнее. Проклятое тело превратилось в оболочку, которая причиняла сплошные неудобства. Цю Вэю постоянно было одновременно холодно и катастрофически жарко, а теперь еще и нервы будто выжигались изнутри от рецепторов глубоко в коже и стенках органов до самого спинного мозга. А там боль прошивала позвоночник и раскаленным шилом входила в голову.

Каждый день.

Двадцать четыре часа в сутки.

Сначала он терпел. Нет ничего такого, к чему невозможно было бы привыкнуть. Потом все-таки начал пить таблетки, но они помогали ровно на пару часов, а затем боль, словно в отмщение, возвращалась с удвоенной силой. К концу июля Цю Вэй предпочел бы, чтобы его нервы атрофировались, но они, похоже, даже не собирались этого делать. Он устал. Даже проводил теперь большую часть дня во сне, но боль, не прекращающаяся ни на секунду, все равно высасывала силы.

Цю Вэю периодически казалось, что мир вокруг – всего лишь фантазии пьяного, неадекватного режиссера. Что он лишь спит, пребывая в бесконечном кошмаре, или и вовсе не существует на самом деле. Что он уже умер. Месяц, два назад, когда угодно.

Есть ведь теория, что представления о загробной жизни – всего лишь агония умирающего мозга, для которого мгновения подобны столетиям.

Цю Вэй не знал, сколько еще выдержит разыгрывать перед братом спектакль под названием «Со мной все в порядке», но обязан был выдержать. Однажды он отослал Цю Вэня в магазин и кричал, бил стену, сносил на пол пузырьки с жидким мылом и шампунями. Это не принесло облегчения. Скорее, позволило убедиться, что он еще не свихнулся окончательно.

Все меньше хотелось верить в собственные слова и все больше – умереть уже и закончить нескончаемый цикл жара, холода и боли в одном флаконе. Так стало бы легче и ему самому, и Цю Вэню – да, брату было бы плохо, было бы тяжело, но он переплакал и пережил бы, как все переживают. Только вот смерть, сволочь такая, не приходила. Ждала отмеченного в календаре дня.

А потом Цю Вэнь предложил ему абсолютно безумный способ выжить.

Цю Вэй не рассчитывал, что это сработает. Он поискал в интернете, чем занимается династия Цзи – перемещение, запечатывание и другие манипуляции с душами. Надо же, с ним в одном здании работал такой талантливый заклинатель. Цю Вэя не интересовало что-то подобное. Жизнь собственных коллег, тем более таких тихих, как эта бесполезная крыса, не интересовала тем более. Не знал – не расстроился бы. Но теперь вот узнал.

Цзи Цюань что, был богом, чтобы создавать тела? Ученые бились над этим бесконечное количество времени, с точки зрения биологии подобное до сих пор невозможно, а он уже умел с помощью магических примочек?

Цю Вэй как биолог имел жгучее желание послать всю эту идею куда подальше.

Как заклинатель он был заинтересован настолько редкой и прогрессивной техникой.

А как человек еще хранил в отдаленном уголке сознания желание жить.

Он подписал соглашение. Отдал свою расческу. И весь месяц готовил себя к мысли о новом теле – в свободное от сна и попыток не сойти с ума время. С Цзи Цюанем контактировал Цю Вэнь. Ему же оставалось только ждать.

Утром двадцать третьего августа был совершен ритуал.

В доме Цзи Цюаня царил полнейший бардак, но комната, где он, очевидно, проводил манипуляции с клиентами, оказалась вылизанной от пола до самого потолка. Цю Вэю предложили посмотреть на новое тело, но он только махнул рукой и сразу улегся на кушетку – мол, делайте что хотите. Перед выходом из квартиры он выпил очередную таблетку обезболивающего, так что она еще немного действовала. Но скоро должна была перестать.

Цзи Цюань сложил над ним магическую печать. Цю Вэй закрыл глаза. Ему показалось, что он моргнул, и ничего не произошло, но, когда снова разомкнул веки, что-то определенно изменилось.

Брат долго плакал и улыбался сквозь слезы, держа его за руку, – прикосновение ощущалось странно, иначе. Потом они с Цзи Цюанем на время исчезли – поехали хоронить его старое тело на специально обустроенном семьей Цзи кладбище.

Цю Вэй остался один. В тишине и попытках привыкнуть. Он чувствовал себя как летучая мышь, которую долго били головой о стену. После того как много месяцев не знал ничего, кроме усталости и боли, их отсутствие ошеломляло. И другие ощущения – зрительные, звуковые, даже обонятельные – казались слишком… яркими. Чересчур светлая комната, чересчур громкое тиканье часов, чересчур резкий запах спирта и каких-то химикатов, чересчур отчетливые тактильные сигналы от простыни на кушетке и слабого движения прохладного воздуха.

Цю Вэй попробовал встать. Походить. Прислушаться к движению ци внутри себя – то, что уже давно было для него недоступно. Мышцы слаженно работали и чувствовались довольно сильными. «Особый способ стимуляции волокон при помощи ци – такой же используют целители на лежачих пациентах-заклинателях, у кого с меридианами все в порядке», – хвастался Цзи Цюань однажды. Вернее, он хвастался, а Цю Вэнь передавал его слова.

Органы, по ощущениям, нормально функционировали – по крайней мере, Цю Вэй не ощущал никакого дискомфорта. Сердце билось ровно, он мог дышать полной грудью, стоять, двигаться. И делать это без всякой боли.

Основной сюрприз ждал его в зеркальном отражении. Его предупреждали, что он будет выглядеть немного иначе. Но все равно Цю Вэй был… не готов.

Телосложение осталось тем же. Как и длина, и структура волос. Подобие одежды, которое на него натянули, – не в счет. Чуть другой разрез глаз – более узкие, с приподнятым уголком, похожие на то, что называют «глазами феникса». Чуть иная форма скул и подбородка. Чуть тоньше губы. Но из этих «чуть» складывалось то, на что он смотрел, совершенно не узнавая и не признавая себя. Понадобилось прикоснуться к этому другому лицу и долго его ощупывать, чтобы убедиться, что оно теперь принадлежит ему.

Вместо радости от новой возможности жить Цю Вэя вдруг посетило раздражение. И, устроившись поудобнее, уютно и бессовестно обосновалось внутри.

Хотя разве он знал, по мнению других, что такое совесть?

В тот день Цю Вэй изобразил подобие благодарности при брате, ведь осознавал, что должен быть благодарен. Но чем больше проходило времени, тем больше он не понимал, зачем согласился на эту безумную авантюру. И ощущал себя так, будто оказался не в том месте. Будто его здесь быть не должно.

Если сначала возросшая чувствительность казалась чем-то занятным, то потом она стала бесить: химические реактивы раздражали слизистые, слишком жесткая ткань рубашки неприятно ощущалась на коже. В университете на него почти в открытую пялились, очередной засмотревшейся коллеге он прошипел что-то о легкой пластической операции и надеялся, что слух расползется достаточно быстро.

Ему нужно было каждый день заходить к Цзи Цюаню для вливания ци. Именно к нему, не к брату – хватит ведь тогда на десять лет. Цю Вэю казалось, что он уже получил достаточное унижение, когда стал обязан жизнью. Оказывается, еще нет. Еще существовали ежедневные сеансы, необходимость которых выводила его из себя.

Вдобавок в октябре брат устроился в университет лаборантом. Была куча поводов, но Цю Вэй прекрасно понимал, что это лишь для того, чтобы контролировать его состояние. И мало того, что он теперь вечно не только дома, но и на работе находился под присмотром курицы-наседки, так еще и студенты начали шептаться о «новеньком лаборанте».

После случайно услышанной фразы: «А выглядит-то совсем как Цю-лаоши раньше, но хоть не такой бешеный. И чего он пластику сделал, думает, красивее, что ли, стал?» – Цю Вэй был в ярости. Он запомнил, кто это сказал. Ничего хорошего их больше однозначно не ждало.

И ради этого он променял старое тело на новое – не его, другое, во многом отвратительно неудобное? Ради этого послушал брата? Да лучше было бы сдохнуть.

Но Цю Вэнь, похоже, был уверен, что совершил величайшее чудо. Ходил сияющий. И Цю Вэй не хотел, но… сдержанностью он и так никогда не отличался, а теперь, из-за того, что его раздражало буквально все, что движется и не движется, мог сорваться по любому пустяку. Не так сказанное слово, не на том месте лежащая вещь, пересоленый завтрак, неуместная шутка…

Периодически у него возникало дежавю. Он ведь точно так же вел себя во время болезни. Из-за развившейся кофеиновой зависимости и постоянной боли шипел на всех подряд, и неважно, был это брат или кто-то другой. Толку было менять нож на чашу с ядом?

Он убеждался, что согласился на фоне комплекса отчаянных безусловных рефлексов, которые у человека неверно называют инстинктом самосохранения. В Цю Вэне из-за его резкого поведения оставалось все меньше света, которым тот искрился сразу после ритуала. Брат явно расстраивался и, не снискав удачных попыток поговорить, стал отдаляться. Чаще запирался в своей комнате, реже пересекался в университете, почти не делился новостями.

К концу первого года существования Цю Вэя в новом теле они с братом стали как будто чужими людьми. Цю Вэю это совсем не нравилось, но он никогда не был силен в том, чтобы объясняться словами. Очередной замкнутый круг: его настроение падало логарифмически из-за ухудшения отношений с братом, но, чтобы улучшить их, ему нужно было, по меньшей мере, нормальное расположение духа, дабы не срываться.

Проклятая жизнь.

Проклятое тело.

Проклятый Цзи Цюань, который оказался существующим в этом мире.

Новый август, в котором появился непонятно зачем нужный еще один день рождения, – хотя этот «праздник» и в нормальную дату никто толком не отмечает, ограничиваясь зачастую галочкой в календаре, – ознаменовался тем, что Цю Вэнь стал пропадать вне дома по несколько часов, чего никогда не делал раньше. На прямые вопросы отвечал, мол, у него появился новый друг, но что за друг и откуда, молчал как рыба.

Новый сентябрь ударил по Цю Вэю заявлением, что Цю Вэнь собирается съехать и подыскивает квартиру.

– Гэ, – сказал он, – ты ведь часто говорил, что мне нужно стать самостоятельнее.

Цю Вэй был настолько ошарашен, что не выдавил из себя даже язвительных комментариев, даже яда, даже ругани – абсолютно ничего. Просто ушел к себе, хлопнув дверью.

Периодически его раздражала гиперопека Цю Вэня. Но ее можно было понять. Цю Вэй помнил траурный вид – и искрящееся счастьем лицо, когда брат узнал о методах семьи Цзи. Цю Вэй злился, но привык к поведению курицы-наседки так же, как к усиленной чувствительности нового тела. А теперь… решение Цю Вэня съехать в отдельную квартиру ощущалось почти как предательство.

Это был их дом.

Цю Вэй периодически говорил, что брату стоит стать более самостоятельным, но никогда не представлял, что эта самостоятельность будет проявляться в отдалении от него. Тем более столь резком. У него даже появилось подозрение, что на решение Цю Вэня подговорил этот «друг». Но он не мог спросить, потому что теперь, когда их отношения становились все хуже и хуже, абсолютно не был уверен, что получил бы вразумительный ответ!

Новый октябрь переломил их отношения окончательно.

Одиннадцатого числа утром, за завтраком Цю Вэнь сказал, что нашел подходящую квартиру благодаря своему другу, сегодня займется сбором вещей и съедет. И снова не получил никакой реакции. Чуть позже днем Цю Вэй, собравшись зайти к Цзи Цюаню после пар за очередной порцией ци, услышал через не закрытую до конца дверь: «…Устал от того, как он себя ведет. Мне правда будет лучше одному».

Цю Вэй подумал, что, если бы он вдруг знал, как пуля проходит сквозь мозг навылет, ломая сначала одну, а потом другую височную кость, это ощущалось бы именно так. Он ушел прочь по коридору, не скрывая звука шагов. Он уехал раньше, пропустив сеанс. Голова болела, остро, пульсирующе, стягиваясь железным обручем. Цю Вэй забыл, что такое головная боль, но теперь впервые чувствовал ее снова. Его трясло – от гнева, от досады, от этого отвратительного «устал».

Когда-то Цю Вэнь утверждал, что «его гэ» самый лучший, и все равно, какой у него характер. Теперь стало не все равно. Неужели Цю Вэй в последнее время вел, себя настолько по-свински? Но даже если вел, – как можно было сказать подобное о нем, о собственном брате? Как духу хватило?

Он пытался успокоиться, но тщетно. Из-за этого тела намного сложнее стало контролировать эмоции, они словно проявлялись стократ острее и держались дольше. Каким бы образом Цзи Цюань ни создавал нейронные связи в его искусственном мозге, с соотношением процессов возбуждения и торможения он явно облажался.

Цю Вэнь приехал часом позже. Повозился какое-то время в своей комнате, пока Цю Вэй сидел в кухне и, переваривая злость, пил чай, – теперь он избегал кофе, чтобы снова не заработать зависимость. Брат вышел с набитой пухлой сумкой, перекинутой через плечо, и небольшим рюкзаком в руках. Вышел, оставил все у порога и заглянул в кухню.

– Ну что, – сказал негромко. – Пока, гэ. Я буду иногда заезжать к тебе.

И улыбнулся.

Улыбнулся.

Цю Вэй уже пару месяцев почти не видел улыбку на его лице, а теперь она появилась, когда он собрался уезжать.

Волна гнева нахлынула так сильно, что лицо залило жаром. Цю Вэй даже не заметил, как сжал в руке чашку – ту самую фарфоровую чашку, подаренную братом, – и как неосознанно пустил в нее ци. Но тонкие стенки треснули. Горячий чай ошпарил кожу. Осколки впились в ладонь. Цю Вэй зашипел, тряхнул рукой в сторону. Звон, мелкие дробные удары о пол. Кровь на пальцах и боль пульсацией по нервным окончаниям. Испуганные глаза Цю Вэня напротив.

– Гэ! – он попытался броситься вперед, но замер на полушаге.

– Значит, рад, что сваливаешь от меня?! – выплюнул Цю Вэй. – Не хочешь с родным братом поделиться, от чего же ты там так сильно устал, что мое общество тебе ненавистно стало?

Цю Вэнь вздрогнул. Резко вдохнул и прерывисто выдохнул, неотрывно глядя на него огромными, широко распахнутыми глазами. А потом ссутулил плечи и опустил голову. Он выглядел виноватым, и это должно было умерить пыл Цю Вэя, но пожар внутри разгорелся еще больше после слов, которые прозвучали мгновением позже:

– Да, гэ. Я устал. Ты ведешь себя так же, как вел, когда был болен, но тогда я хотя бы понимал, а теперь совершенно не понимаю. Будто тебя раздражает все на свете, – даже я. Будто в твоей жизни нет ничего хорошего.

– А это не так? – прошипел Цю Вэй.

Цю Вэнь снова вскинул на него изумленный взгляд.

– Но у тебя есть новое тело, здоровое. Мы спасли тебя от проклятия, и ты уже целый год…

– Что «целый год»? Существую благодаря вашей милости? – выпалил Цю Вэй. – О, спасибо огромное!

Слова застыли в воздухе кухни, которым вдруг стало тяжело дышать. В глаза Цю Вэня, споткнувшись, можно было провалиться. Цю Вэю на мгновение почудился влажный блеск – это отозвалось коротким уколом в груди, но он лишь скривил губы, заталкивая смутное ощущение подальше.

Ладонь и пальцы саднило.

Демоны бы побрали тех, кто делает такие непрочные чашки.

– Гэ… – тихо произнес Цю Вэнь, побелев.

– Что «гэ»? – язвительно отозвался Цю Вэй. – Что я, по-твоему, должен делать? Кланяться вам обоим в ноги? Благодарить до конца своих дней? Хочешь гордиться собой, спаситель?

– Но ведь ты же… был рад.

– Рад, – Цю Вэй едко усмехнулся. – Ну да. Так рад, что едва с ума от счастья не сошел. Когда наступит день, в который ты перестанешь принимать фантазии за реальность? Я постоянно сталкиваюсь с какими-то проблемами этого тела! Оно выглядит иначе, у него чувствительность работает иначе, у него все иначе! И оно сгниет заживо, если я не буду получать ци извне каждый день! Ты еще спрашиваешь, почему меня все раздражает? Какого демона нужна такая жизнь?!

– Зачем же ты… – Цю Вэнь шумно сглотнул, голос его дрожал. – Зачем ты тогда согласился?

– Затем, что ты меня слезно умолял! – Цю Вэй скрестил руки на груди – и тут же, дернувшись, снова опустил их, когда понял, что пачкает кровью домашнюю рубашку. – Прямо как сейчас. Вечно только тем проблемы и решаешь, что плачешь.

Цю Вэнь выглядел так, словно его ударили. Приоткрыв рот, он мотнул головой, быстро и резко, зажмурился на мгновение, дыша коротко и рвано. Это должно было хоть немного отрезвить Цю Вэя – никогда, никогда он не вызывал у брата такую реакцию, никогда не заставлял его вести себя словно загнанное в угол дикое животное. Другие заставляли, а он защищал.

Нет, не отрезвило. Терновник, который должен был оберегать хрупкую птицу, сам пронзил ее шипами.

– Гэ… – начал Цю Вэнь надтреснутым голосом.

– «Гэ», «гэ», вечно «гэ», – резко перебил Цю Вэй. – Ты ничего другого не научился говорить за почти тридцать лет жизни? Так давай, напиши – у тебя же это намного лучше получается, не так ли?

У Цю Вэня задрожали губы. До хруста сжав кулаки, он закрыл глаза – и по щекам скатились слезы. Сглотнул. Сделал шаг назад – едва слышный шелест по паркету – и медленно выпрямил спину. Снова поднял веки, посмотрел на Цю Вэя. Слезы все еще текли, а он даже не пытался вытирать их, только шумно дышал носом.

– Прости, – произнес почти шепотом. – Прости, гэ. Я… я, наверное, и правда пойду.

Развернулся и пошел прочь из кухни. С прямой спиной, словно вдоль позвоночника ему вбили металлический штырь, но плечи мелко дрожали, и только из-за этого он казался в несколько раз меньше.

Ярость Цю Вэя вдруг испарилась, смывшись с души потоками ледяного осеннего дождя. Он застыл, чувствуя, как на пораненной ладони засыхает пленкой и неприятно липнет к коже кровь, смотрел в спину брату, в опустевший дверной проем, зияющий чернотой, и не мог сдвинуться с места.

Он перегнул палку. Он не должен был так разговаривать.

Раз-два. Пульс ударил по вискам вторым выстрелом навылет за сегодня. Когда Цю Вэй отмер, входная дверь уже оглушительно хлопнула. Он запоздало вылетел в коридор, едва не вогнав осколки чашки еще и в стопы, и его оклик «а-Вэнь!» разбился об этот хлопок вдребезги.

Цю Вэй не побежал догонять, зная, что бесполезно. Брат не захочет его даже видеть. Он весь оставшийся вечер молча крушил все, до чего мог дотянуться: сметал бумаги со стола и пузырьки в ванной комнате – как тогда, больше года назад. Ломал стоящие на полках статуэтки. Даже разбил несколько тарелок из шкафа и потом собирал осколки, еще больше раня пальцы.

Он не тронул только комнату Цю Вэня. Ни единого предмета в ней.

Как будто это могло вернуть его домой.

На следующее утро Цю Вэнь не пришел на работу и не отвечал на звонки. Цю Вэй снова и снова набирал номер. Снова и снова. В какой-то момент он перестал считать, сколько раз услышал в трубке безэмоциональное: «В настоящий момент абонент не может ответить на ваш звонок, оставьте голосовое сообщение после звукового сигнала». Цю Вэй знал, что Цю Вэнь так и не научился их прослушивать.

– Возьми трубку. А-Вэнь, гули[52] тебя раздери, возьми трубку!

«В настоящий момент абонент не может…» Он нажал на отбой, царапнув ногтем по экрану, и едва сдержался, чтобы не швырнуть телефон в стену. Он бы и швырнул, если бы покупал за свои деньги. Но это был подарок брата. Один из его подарков Цю Вэй уже разбил. Другой облил грязью по самое не хочу. Три, конечно, число красивое, но не в данном случае.

Забинтованную ладонь саднило. Он вчера слишком поздно и некачественно ее обработал – разумеется, началось воспаление. Движения сковывались. К счастью, это была нерабочая рука. И у него сегодня поставили только две пары. Три – если учитывать «окно» вместо второй, которое он проводил сейчас в лаборантской в попытках дозвониться до брата.

В дверь вдруг постучали. Цю Вэй вскинул голову и уже открыл рот, чтобы прогнать нежданного посетителя. Но посетителю, похоже, разрешение и не требовалось. Выждав всего секунды две, он открыл дверь и вошел внутрь.

Цзи Цюань. Ну конечно, кто же еще.

– Зачем ты пришел? – холодно произнес Цю Вэй. – Выметайся отсюда, для передачи ци еще не время. У тебя разве пары сейчас нет?

– Есть, – отозвался Цзи Цюань. – Я дал студентам несколько психологических тестов и сказал, что проверю, когда вернусь. Некоторые на сотню вопросов, так что как минимум на час это их должно занять.

– Зачем. Ты. Пришел? – повторил Цю Вэй, отчеканивая каждое слово.

– Поговорить, – ответил Цзи Цюань. – О Цю Вэне.

У него было очень серьезное выражение лица. Слишком серьезное. А пересчитать случаи, когда у этого идиота было серьезное выражение лица, удалось бы по пальцам одной руки. Первый – когда он проводил ритуал. Второй – сейчас.

– Вы же поссорились, да? – спросил Цзи Цюань.

– Тебе какое дело? – мгновенно ощетинился Цю Вэй.

– Было бы никакое, если бы вчера вечером он не прислал мне… кое-что со словами «пожалуйста, не говори ничего гэ».

Сердце почти физически ощутимо закаменело в груди. Цю Вэй сжал кулаки, морщась от боли в воспаленных порезах, и молча смотрел, как Цзи Цюань лезет в карман джинсов и достает телефон. Он что-то потыкал, листнул и протянул Цю Вэю. Тот едва не ослеп от выкрученной на максимум яркости экрана вкупе с классической дневной темой вместо привычной ночной, которую использовал сам. Зашипел от боли, возникшей в глазных яблоках.

Проморгавшись, Цю Вэй смог увидеть то, что показывал ему Цзи Цюань. На его телефоне была открыта переписка с Цю Вэнем. Почему-то максимально крупный шрифт – такой крупный, что видно было только пять сообщений. И почти все от брата.

Цзи Цюань 08:44 pm

Ну что? Как обосновался на новом месте?

Цю Вэнь 08:45 pm

Отлично!

Мы, правда, поссорились с гэ, когда я уходил с вещами, но… неважно. Не хочу об этом говорить.

Я пригласил Ли Цана на новоселье. Он принес какой-то чай. Очень интересный вкус, никогда такого не пробовал.

Цю Вэнь 10:30 pm

Цюань-ди. Мне страшно.

Цю Вэнь 10:32 pm

Я… кое-что записал. Ли Цан отошел в соседнюю комнату говорить по телефону и долго не возвращался, и я… В общем, послушай. Сейчас пришлю.

Я не понимаю, что происходит, но, пожалуйста, не говори ничего гэ.

Даже если что-то случится, не говори ему.

Цю Вэнь 10:33 pm

[Прикрепленная аудиозапись]

Цю Вэй до боли стиснул пальцы на поверхности чехла – гладкого, с объемной наклейкой в нижней части корпуса. Нажал на значок воспроизведения. Аудиозапись, короткая, всего девятнадцать секунд, сильно испорченная шорохами, сразу началась с голоса. Когда Цю Вэй услышал, у него моментально поплыло перед глазами – ощущение, будто резко скакнуло артериальное давление, – а волоски по всему телу встали дыбом. Рука так сильно задрожала, что он едва удержал телефон.

Этот самый голос когда-то желал ему гореть в Диюе.

Этот. Самый. Голос.

«…Готово. Ему так понравился чай, ха. Спасибо вам. И он выпил достаточно. Осталось только подождать еще немного. Думаю, он вспомнит меня, когда я покажу ему, чего он заслужил».

На мгновение Цю Вэю показалось, что сердце замерло в асистолии[53]. Он сделал судорожный вдох и прижал трясущиеся пальцы свободной руки к виску, чтобы убедиться, что это не так. Пульс бил в подушечки судорожной, рваной тахикардией. Мысли кружились в голове с безумной скоростью. «Вспомнит меня». Как Цю Вэнь мог вспомнить Цан Юаня – это был он, это точно был он, – если никогда не видел? Чего «заслужил»? Его брат в жизни никому ничего плохого не сделал, чтобы что-то заслужить. Почему вообще…

Цю Вэя прошибло холодным потом, когда он осознал.

Внешность. Они с братом сейчас выглядели по-разному из-за того, что у него было другое тело. И брат теперь тоже работал в университете. В августе, когда появился непонятный «друг», прошло как раз полтора года с тех пор, как Цан Юаня посадили, – его могли выпустить условно досрочно. Наверняка выпустили условно досрочно, учитывая, кто его отец. Не получилось избавить сына от тюрьмы – получится избавить от полного срока.

Цан Юань их перепутал.

И решил отомстить.

– Ты что, не знал, кто его новый друг?! – накинулся Цю Вэй на Цзи Цюаня. – Почему ты это допустил?!

– Эй, я никогда его не видел! Только знал о его существовании. И имя. Но имя, как ты увидел, другое[54]! – затараторил Цзи Цюань. – Я тоже понял только по этому аудио.

– Почему ты не сообщил мне вчера? Ты знаешь мой номер!

– Я уже спал, когда он это написал. Прочитал и послушал только утром, когда в автобусе на работу ехал, – торопливо стал оправдываться Цзи Цюань. – Вэнь-гэ больше не отвечал ни на звонки, ни на сообщения, а я не знаю точно адрес его новой квартиры, только район. И, в общем… он просил не говорить, но я решил, что не могу не говорить.

Цю Вэю хотелось швырнуть в Цзи Цюаня его же телефоном. Он бы так и сделал, – если бы вложил прямо сейчас немного ци. Но вместо этого молча протянул телефон, и Цзи Цюань быстро забрал его. Жаль, что людей нельзя вывести из жизни, как выводят из эксперимента крыс. Бескровным методом.

– И кстати, – вдруг произнес Цзи Цюань, – почему ты ругаешь меня? Ты его брат, разве он не должен все рассказывать тебе?

Зря он это сказал. Цю Вэй осыпал Цзи Цюаня такими выражениями, которых никогда больше не произносил вслух. Ему было плевать. Сейчас – было. Брат оказался в смертельной опасности, оказался по большей части из-за него, из-за неспособности нормально поговорить, из-за их ухудшившихся отношений, а его еще и смели тыкать в это носом, как нашкодившего кота.

Да какое право было у Цзи Цюаня! Именно из-за того, что он сделал это тело непохожим на прежнее – из-за того, что он его сделал, их и перепутали!

Потом уже Цю Вэй долго напряженно думал, пытаясь понять, что теперь предпринять, а Цзи Цюань, притихший, стоял напротив и боялся, казалось, даже дышать. Высказанный в итоге вариант – единственный верный и возможный в данной ситуации – заставил его побелеть так, что шерсть лабораторных крыс в сравнении показалась бы серой.

– Нет. Нет-нет-нет, – пробормотал Цзи Цюань. – Он убьет меня, если я это сделаю, ты же не хочешь, чтобы он…

– О нет. Я сам тебя убью, если ты этого не сделаешь, – процедил Цю Вэй. – Потому что, если мой брат умрет, тебе точно не жить.

– Тогда тебя посадят, – слабо попытался возразить Цзи Цюань.

– Мне плевать, – Цю Вэй криво усмехнулся. И добавил через мгновение: – Ты же не забыл, что я гнию изнутри?

Цзи Цюаню пришлось согласиться.

Цю Вэй понимал, что Цан Юань не станет убивать сразу. Учитывая, что он выбрал проклятие, которое медленно превращает в живой труп, это было бы для него слишком легко. У них оставалось время. Но мало. Поэтому они договорились после третьей пары уехать к Цзи Цюаню домой. Ему нужно было какое-то там особое поле, нарисованное на полу комнаты.

Цю Вэя после этого разговора вдруг охватило ненормальное, сверхъестественное спокойствие. Такое всепоглощающее, что он даже не особенно придирался к студентам. Сердце билось ровно, настолько ровно, что Цю Вэй мог, не считая, сказать частоту собственного пульса.

Он был уверен в своем выборе. Абсолютно. Не сомневался ни мгновения и был готов. На самом деле уже год как был.

За несколько минут до конца третьей пары ему пришло сообщение от Гун Шаня. Нужно было зайти и подписать пару документов: оказывается, Цю Вэя назначали в этом году сопровождающим для ежегодной практики заклинателей.

Эти подписи не имели особого смысла, но он зашел. Резко ответил на обеспокоенный вопрос о брате, что представления не имеет, где тот сегодня. Далее весь процесс происходил молча: Гун Шань дал ему нужные бумаги и ручку, Цю Вэй размашисто расписался и подвинул все обратно. Развернулся, собираясь уйти. Делая вид, что не заметил печального взгляда.

– Цю Вэй, – окликнул его Гун Шань. – Цю Вэй, скажи, что я еще должен сделать, чтобы ты простил меня?

Цю Вэй чуть повернул голову. Он сначала хотел, как обычно, ответить что-то едкое и отправить Гун Шаня в дальние заоблачные края с подобными вопросами. А потом внезапно ощутил, что давно уже не чувствует в себе злости к этому человеку, который смотрел виновато и растерянно, почти так же, как он вчера вслед брату. Должно быть, все прогорело вместе с нервами еще во время болезни. Или исчезло только сейчас, поглощенное охватившим его спокойствием. Ненависть, которую он тянул за собой начиная с пяти лет, ненависть, отравлявшая его…

У Цю Вэя возникло вдруг дурацкое, иррациональное желание не забирать ее с собой.

– А кто сказал, что тебе нужно что-то делать, – негромко произнес он, переведя взгляд на дверь, чтобы не видеть выражения чужого лица, – Шань-гэ?

И, не оборачиваясь, вышел из кабинета.

Чтобы больше никогда туда не вернуться.