Когда Лукасу было два года, он пошел в детский сад. Это было через несколько месяцев после того, как мой муж впервые высказал предположение об аутизме, а я это проигнорировала. Когда мы готовились отправить Лукаса в детский сад, эта тема вообще не поднималась. Мы оба считали, что новая обстановка поможет ему научиться взаимодействовать и играть с другими детьми, а четкий распорядок дня и различные активности помогут развить языковые навыки.

Занятия для малышей проходили только два раза в неделю. Детям было всего по два года, поэтому ожидания были минимальными (не требовалось даже приучение к горшку). У Лукаса (в отличие от других ребят) не было проблем с тем, чтобы со мной попрощаться, когда я его туда привозила. Ему было несложно делиться, так как у него не было интереса к игрушкам. Если другой ребенок забирал у него игрушку, он не хныкал и не пытался ее вернуть.

Поначалу казалось, что Лукас вполне вписывается в коллектив, ведь он не создавал лишних проблем. Но к середине года воспитатель и директор детского сада предложили нам встретиться, чтобы обсудить мальчика. Хотя при встрече они не использовали слово на букву «А», суть заключалась в следующем: «Похоже, что большую часть времени он находится в своем мирке. Он не общается с другими детьми, ему трудно понимать некоторые концепции во время общих занятий. И разговаривает он гораздо меньше, чем другие».

Их главным опасением было то, что у Лукаса будут сложности, когда остальные ребята перейдут в группу для трехлетних детей. Они объяснили, что по мере взросления детей ожидания также становятся выше. К примеру, в группе для трехлеток все дети должны уже быть приучены к горшку, а соотношение детей и преподавателей изменилось с двух до пятнадцати малышей на одного взрослого. Нам сказали, что, если у Лукаса не получится сократить отставание, он не сможет перейти в группу для трехлеток вместе со сверстниками.

В ответ мы рассказали, что уже начали заниматься с логопедом и делаем все возможное, чтобы помочь Лукасу. Мы также отметили, что он «ранний», потому что два года ему исполнилось только в июле, в то время как некоторым другим детям из его группы осенью уже исполнялось три. Так что некоторые из них были почти на год старше. Преподаватели согласились, что существует довольно широкий диапазон «нормального» поведения. Они признали, что между детьми в возрасте двух с половиной и трех с половиной лет, безусловно, есть различия в плане языка и развития. Тем не менее директор посчитал нужным с нами встретиться, чтобы обратить внимание на отставание Лукаса. Это расстроило нас.

После этой встречи мой муж был твердо убежден, что у нашего сына аутизм. Я начала признавать, что задержки в развитии были более серьезными, чем казалось раньше. Примерно в то же время наша страховка перестала покрывать услуги частного логопеда в больнице, поэтому мы наняли специалиста по раннему развитию речи, который начал заниматься с Лукасом дома. Мы еще не знали, что стоит обратиться за проведением междисциплинарной оценки, и не высказали свои опасения по поводу аутизма. По этой причине до 3 лет Лукас довольно мало занимался с логопедом. Это стало еще одной большой ошибкой, которая отсрочила постановку диагноза и начало интенсивной ПАП-терапии, в которой он нуждался.

В конце концов Лукасу поставили диагноз за день до его третьего дня рождения, в июле 1999 года. Тогда мы прислушались к рекомендации директора детского сада и повторно отдали сына в группу для малышей. Позже я узнала, что «летних детей» часто задерживают на год перед поступлением в детский сад, что особенно актуально для ребят с аутизмом или какими-либо задержками развития.

Лукас хорошо справился с повторным посещением занятий для двухлеток. Поскольку соотношение воспитателей и детей было выше, приучение к горшку не требовалось. Распорядок дня был ему уже знаком, и мальчик любил своего преподавателя. Лукас также посещал занятия вместе с одним из своих ПАП-терапевтов, что очень помогло в плане общего развития его навыков в школе и дома.