Следующие два года Самуил Ермолаевич промыкался между Рязанью и Ухоловом, пытаясь не забросить судейскую службу и жену с дочерью. А к 1929-му, совсем устав от вечных поездок, вышел в отставку и окончательно поселился с семьей.

Душа его рвалась в паломничество, по святым местам, но многие обители закрыли и сделали музеями. А самым милым его сердцу и теперь самым доступным был Троицкий храм. Здесь он попросился в постоянные псаломщики на клирос, руководил хором из трех часто менявшихся старушек. И как будто был абсолютно счастлив.

Ему показалось, что наконец началась настоящая жизнь, наполненная, красивая, спокойная, без вынужденных компромиссов: пускай и пришлось продать почти все имущество, включая так им любимый граммофон, и всю обстановку оставить новым жильцам. Ведь все преходящее, все временное, как говорил Зосима. А потому зачем ему теперь и те кровати, и дубовый стол, и красивый шкаф для безделиц и книг… Хотя иногда все равно становилось жаль – и толстого персидского ковра, и изящной швейной машинки на кованом столике, и роскошной лампадки, которую он подарил старому своему другу Смолякову. Однако и в Ухолове сложилась уютная жизнь в скромном деревенском домишке на четыре крохотных комнаты.

София устроилась в местную больницу, ухаживала за лежачими пациентами, хотя собственное здоровье стало ее подводить все чаще и чаще.

Весной 1930 года Самуила рукоположили в диаконы и направили в соседнюю деревню Мары, тогда-то он только вспомнил напутствие угрешского старца, а сердце его, наконец, успокоилось.

София была не в восторге от затеи мужа:

– Самоша, ты же лишенцем станешь…

– А я раньше ходил на выборы, что ли, Софиюшка? – Как всегда, Самуил улыбался, что-то прикидывая в уме.

Чуть больше года он отслужил диаконом, а в начале 1931 года, сразу после Рождества был рукоположен в иереи.

Жизнь потекла размеренная, хоть служить и не позволяли, как раньше. Но воскресенья и большие праздники по-прежнему проходили торжественно и при большом стечении народа. Марцы полюбили своего нового батюшку, относились к нему с уважением. Особенно полюбили после того, как он пристроил при церкви глухого сироту Петьку, четырнадцатилетнего парнишку, которого София выходила после гнойного отита.

Больницы в Марах не было, ближайшая находилась в Ухолове, где София проработала несколько лет. Поэтому многие приходили за советом и помощью в дом Бубенцовых.