На следующий год лавру закрыли, а монахов разогнали. Самуила это известие подкосило. Несмотря на все, что творила новая власть, он не мог даже представить закрытие обители. Все что угодно, но не это. Даже смерть старшего любимого брата Георгия не так его поразила – преждевременная, тяжелая, бессмысленная. С недавних пор Самуилу любая смерть казалась бессмысленной – что глубоких старцев, что молодых людей.

Самуил заболел, промучился в нервной горячке несколько недель, то вроде идя на поправку, то снова впадая в бред и метания. Он совсем исхудал, ослаб. София, преданно ухаживавшая за мужем все это время, мысленно готовилась к худшему. Она отослала младшую дочь к Параскеве, не подпускала никого ни из родственников, ни из добрых приятелей в дом.

В моменты особого возбуждения Самуил страшно кричал:

– Как же Ты такое допустил? Как? Господи, Господи…

А затем впадал в тяжелое муторное забытье. В минуты редкого прояснения его начинало сильно трясти, клацали зубы, при попытках встать с кровати он падал, расшибался до черных синяков. Казалось, что выхода нет из этого кошмара.

Старый друг Бубенцовых, доктор Смоляков каждый день приходил к больному, но не решался применять в лечении ни селитру, ни соли, которые обычно использовали в таких случаях. В нервных болезнях доктор был не силен, поэтому единственное, что он предлагал и в чем помогал Софии, это усиленное питание, охлаждение при высокой температуре, согрев – при низкой. И доктор умолял – никогда не вступать в споры с больным, не потакать его бреду, даже если кажется, что он говорит разумные вещи.

Когда крики и метания стали совсем уж невыносимыми и без перерывов следовали двое суток, София попросила заглянувшего было Смолякова бежать в Никольскую церковь и звать священника для соборования и причащения.

Однако стоило ей закрыть за доктором дверь, как Самуил успокоился, перестал кричать, открыл глаза и слабым голосом попросил:

– Софиюшка, мне бы водички. Очень пить хочется.

Священник в сопровождении Смолякова прибежал через четверть часа, к этому моменту больной совсем оправился и всем застенчиво улыбался, извиняясь за беспокойство.

– Я, дорогие, наверное, с простудой лежал несколько дней. А вы переживали. Ничего не помню, только белое личико Софиюшки.

Смоляков с недоверием смотрел на друга и пациента. Он помнил, что после длительной нервной горячки больные не всегда помнят, что творили. Но и в полное сознание он никак не мог поверить – он своими глазами видел все, что творилось последние дни, сам держал больного, отчего у того остались синяки на запястьях и плечах.

– Самуил Ермолаевич, ты почти три недели пролежал в горячке, не с простудой…

Самуил охнул.

– Три недели? Но я ничего не помню…