Товарищ Везенер снова потребовал назвать свое полное имя и держать руки поверх стола, отвечать четко и только на поставленные вопросы.

– Итак, Самуил Ермолаевич, вас обвиняют в контрреволюционной деятельности. Вы признаете свою вину?

– Да скажите мне, товарищ Везенер, что я не так сделал? В чем провинился?

Везенер откинулся на спинку стула, тяжело вздохнул и потер усталые глаза. Он был молодым офицером, но уже отравленным и сожженным работой. Казалось, что хотя бы еще один такой допрос, и он просто выйдет в окно, не вспоминая о больной старой матери, о несчастной в браке сестре с пьяницей-сослуживцем.

– Что ж вы все такие блажные-то, а?

Самуил промолчал, ожидая дальнейших разъяснений.

– По свидетельствам наших агентов, осенью 1918 года вы укрывали у себя в доме раненого белогвардейца, офицера. А когда к вам пришли революционные власти, вы сказали, что в подвале у вас лежит больной тифом муж племянницы, отставной военный, давно на пенсии и, дескать, ему недолго осталось. Было такое?

– Было, муж племянницы действительно лежал у меня в подвале с тифом. В сентябре они ко мне приходили, пятнадцатого числа по новому стилю. А семнадцатого он и преставился, Царство Небе… – начал было креститься Самуил, но Везенер оборвал его жестом. – Преставился, да. Хоронили тем же днем, на дальнем кладбище в более глубокой могиле, чем обычно, чтобы не разнести заразу.

– Нам доподлинно известно, что это был раненый белогвардеец, враг народа! – с нажимом сказал Везенер.

– Воля ваша, товарищ Везенер, я никак такого не помню. Сам лично потом помогал Настасье с оформлением похоронных документов.

– А по нашим свидетельствам, это был некий Анатолий Васильевич Штоков. – Внимательно вглядывается в освещенное тусклым светом лампы лицо заключенного.

– Не слыхал о таком, товарищ Везенер, – Василий, муж моей пле…

Человек по фамилии Везенер наотмашь ударил Самуила по лицу, разбил нос, по подбородку заструилась кровь.

– Хватит изображать блажного, сколько мне раз говорить?

На этом Самуил Ермолаевич замолчал. Проводить допрос дальше смысла не имело. По мнению молодого сотрудника НКВД, старику и пощечины достаточно для устрашения. Человеком он был в общем-то не злым, все эти допросы стариков и подростков вызывали у него отвращение и желание закрывать дела за неимением состава преступления, если бы не обширные материалы, которые шли вместе с этими людьми. А против доказательств не попрешь, особенно если папки толстые и предполагают начало преступной деятельности чуть ли не с Революции, а то и раньше.