Люди в камере все время сменялись, иногда несколько раз за день, поэтому арестанты старались не запоминать имен, не привязываться друг к другу. Да и тюремной охраной воспрещалось переговариваться (этот запрет, особенно в больших многолюдных камерах никто, разумеется, не исполнял). Самым первым из камеры исчез лежачий старец, его унесли вместе с матрасом на следующий день.

Несмотря на начавшиеся уже заморозки, в камерах было жарко и душно, в основном арестанты сидели в несвежем исподнем и босые. Пища была скудной, иной день в некоторые камеры не приносили даже хлеба, ограничиваясь водой. В какой-то из одинаковых серых дней на третьем этаже кто-то взбунтовался, поговаривали, что там повыбивали стекла, чтобы впустить в душную камеру воздуха, и потребовали прогулок на улице. Никто не знает, правда ли это, но с тех пор заключенных стали выводить на десять минут небольшими группками на прогулку во внутренний двор тюрьмы.

На пятый или шестой день пребывания на Таганке, Самуил не сказал бы точнее, потому что дни тянулись однообразные, ничем не наполненные, в малую камеру подселили молодого попа-обновленца, который вроде как обматерил партийного функционера, хотя прежде вел образцовую советскую жизнь.

Звали этого священника Давидом. Он был молод, не достиг и тридцатилетия, имел десятерых детей от двух жен, с первой он благополучно развелся с разрешения партии. (Самуил с сомнением уставился на нового приятеля, потому как не слышал, чтобы даже обновленцы вступали в партию.) И почему-то он особым интересом проникся к Самуилу, хотя тот ни по службе своей, ни по возрасту никак не подходил в товарищи.

– А вы здесь как оказались, отец?

Самуил посмотрел на молодого заключенного и покачал головой:

– Так контрреволюционер.

– Да как же это? Неужели, – он понизил голос до сиплого шепота, – Самого, – показал выпученными глазами наверх, – хулили с амвона?

– Кого это, Самого? – Самуил повторил взгляд нового знакомца. – Господа, что ли?

– Да Сталина! – все тем же шепотом ответил Давид. – Говорят, что не ведает, что творит.

– Семинарист-то? Он-то ведает, даже очень хорошо ведает. – Самуил улыбнулся своей новой кроткой улыбкой. – Бог с ним, сынок, спи.

На этом разговоры прекратились.